Другой раз было уже потом, ближе к первой зрелости, когда тайно от воспитателей старшие воспитанники напились в день окончания девятилетки и устроили «поминаловку». На неё полез тот, кому не хватило девки, самый небрезгливый и нетрезвый. И завалил в последнем свободном углу, когда все другие углы и закутки были заняты. На отказ не рассчитывал, палку отшвырнул подальше, чтоб не огрести, если чего. И стал давить к полу, всем весом, прикрывая рот потной ладонью. Она уже вполне отчётливо понимала, что к чему, и даже успела внутренне приготовить себя к худшему повороту дела. Было гадко и мерзóтно, но это был шанс стать такой, какими были все, хотя изначально-то была другой, каким вообще никто тут не был, отродясь. Он уже запустил руку, туда, и шарил у неё в трусах, выщупывая девчоночье устройство. Оставалось малое — сгрести трусы, сдёрнуть вниз и втиснуться в неё с налёту, чтоб даже не успела ойкнуть, вывернуться, и, сдавив колени, отползти. От него отвратительно пахло, чем-то тупым и квашеным, плюс к тому он тяжело дышал ей в лицо, выпуская из себя перегарный портвейновый дух. Это мутило Евино сознание, вынуждая подчиняться, но никак не биться обезвоженной рыбой и орать, зовя на помощь.
Не пришлось. И не случилось. Внезапно зажёгся свет. Их засекли. Они явились, взрослые. Ей потом досталось больше других: за то, что строила из себя убогую, с палкой не расставалась, а она-то совсем в другом углу нашлась за ненадобностью, сама же — под десятиклассником да со спущенными трусами. Гадина. Отличница притворная. Тварь.
Порой она трогала себя — скорее просто угадывая верные касания, но не видя их, не ощущая наперёд. Было туманно и неопределённо, несмотря на то что страхи постепенно уходили, желание поддаться собственному обману медленно угасало, а слабые и порой болезненные попытки стать настоящей, чувственной и живой не приносили искомых результатов — тех, на которые рассчитывала. Высшая точка, оргазм, о котором она, разумеется, была наслышана, не наступал, никогда. Или же то самое ощущение, слабо приятное, едва-едва волнующее, то напрочь утекающее, то волнами вдруг приливающее к голове и к низу живота, и было им?
Этого она не знала, Ева Александровна. Вновь мешала недостаточно плотная штора. И тогда она уходила в крошечную ванную, куда уже не доставал посторонний свет и чужой непрошеный глаз, и там пыталась продолжить, возобновить прерванное, выловить короткую удачу, если вдруг повезёт и долгожданная сладкая одурь настигнет её и накроет с головой. Нет, всегда было уже поздно: никто не прилетал, как не случалось чего-то ещё, кроме следующего по счёту разочарования и новой утраты чувственных ожиданий. Но с другой стороны, думала она, никто и не обещал, что будет тебе в жизни радость от одиночества твоего и твоей же негабаритной ноги.
Сосед, Пётр Иваныч, дядька сострадательный и хороший, честно любящий гражданскую жену свою Зинаиду и обожающий глядеть на пролетающие мимо самолёты с высоты башенного крана, приятно обнадёживал Иванову, когда, бывало, встречались они у разверзнутого мусорного зева или совместно, по-соседски, злобничали насчёт вывернутой крышки люка. Говорил:
— Ты, Евушка, по ноге своей особо не кручинься, у всякого с любой конечностью всяко и случиться может, не без этого. А только не в том вопрос, чтоб забить на себя же через такое хромое дело. У людей, случается, самогó этого… нету, у мужиков, ну, как после войны, например, было, или же есть, но не в силе — тоже вокруг да рядом. И ничего, живут. Всяк — он всякого отыщет, если свой, родной, единственный, даже если и спят после поодаль один от другого. А счастье, оно всё равно есть, потому что есть взаимность, есть почтение и есть совместно нажитое имущество, если только не последний болван. А у тебя-то не то, понимаешь, происшествие, на какое без слёз не глянешь, а всего-то нога чуть в сторону от другой смотрит, и все дела. Это ж любви не помеха и ничему другому, кроме неё, тоже.
И хитро кивал, окатывая соседку с ног до головы добродушно-воздушным взглядом.
