— Милая, вы тут не скучайте особенно, просто живите и не позволяйте ЖЭКу над собой измываться. Они люди хорошие, но недостаточно добрые, и это у них не от природного сволочизма, а от нехватки общей культуры и достойного образования. Нас, девушек, когда мы на женских курсах учились, незадолго до октябрьского ужаса, насчёт казуса такого нередко тогдашние педагоги просвещали. Но потом пришли швондеры, и с этим было покончено. Поверьте, нынешний ЖЭК — слепок нашего общества. И даже, если угодно, энциклопедия современного устройства нашей с вами жизни. Верней, теперь уже только вашей. А относительно моей, полагаю, всё выяснится в самое ближайшее время. — Она поёжилась от удовольствия, всем призраком, целиком, и воздух, что окружал объёмное изображение покойной, казалось, поёжился вместе с ней. — Страсть как хочется испытать новые ощущения, а то последние годы всё больше в этот ящик смотрела, почти не выходила, и такими оттуда, знаете ли, гадостями напиталась, что ни капельки не сожалею о перемене участи, если так можно выразиться.
Она вздохнула, но чисто визуально, поскольку даже слабого шелеста воздуха, зашедшего внутрь призрачных лёгких, Ева не засекла. Между тем старуха уточнила:
— Правильней, скорее всего, сущность этой жизни определяет только зона, и лучше других — строгого содержания. По крайней мере, так мне покойный Марк Григорьевич рассказывал, а уж он-то в делах этих был спец, поверьте. — Она театрально взмахнула воздушными руками и развела их по сторонам. — Он мне много чего поведал, если уж на то пошло: при Сталине чалился ещё, но не по пятьдесят восьмой — обошлось экономической статьей. Потом при Хрущёве неприятность имел через тот же самый ЖЭК — ну, это если фигурально. Правда, там всего лишь на два с половиной года потянуло, а это уже для Марика был сущий пустяк. Ну и под самый финал, как раз где-то в промежутке между начинающей примерзать оттепелью и началом известного застоя, муж мой — царствие ему небесное — увлёкся правдоискательством. И, уже практически находясь в пенсионном возрасте, огрёб, извините за столь пошлый стиль, четверик по восемьдесят восьмой. О как!
Несмотря на то что испуг как таковой отсутствовал напрочь, Еве всё же немного было неловко вот так с ходу вступить с интеллигентным призраком в полемику, где ни добавить ничего не могла, ни разукрасить метким словом не умела. Просто спросила, больше из вежливости, чтобы никак не нарушить, не дай бог, правил потустороннего этикета:
— А восемьдесят восьмая — это про что?
— Это про то, милая, когда ты за две личные пенсии покупаешь из-под полы «Архипелаг Гулаг» и даёшь его секретно почитать кому-то, кого изначально держишь за приличного человека. Большого эстета, кстати сказать, и не самого последнего физика. Скажем, радостью познания поделиться. А «приличный» тот, когда его за цугундер прихватили, оказался обыкновенным слабохарактерным «жэковцем», без твёрдых моральных принципов, как у моего бедного Марика, и без выверенных человеческих устоев. Ну и сдал он нашего с тобой Марка Григорьевича, вчистую. Тут же, без никаких, в первую же минуту допроса.
— И? — на этот раз уже вполне заинтересованно спросила Иванова.
— И?… И подсунули нам в спальню под подушку четыреста тогдашних американских долларов, в наше, разумеется, отсутствие. А к вечеру пришли с понятыми и по результату обыска открыли на мужа инвалютное дело. Чтобы, понимаете, не умничал больше положенного этот отвратительно умный еврей. И к тому же бывший зэк. — Она финально, по-актёрски, выбросила перед собой газовые ладони и подвела итог беседе: — Всё, собственно, оставайтесь, милая, и живите себе счастливо…
И неспешно растворилась на фоне всё той же голой стены.
Ева Александровна проводила взглядом уплывшее в вечность изображение посетившей её сущности и принялась протирать накопившуюся после ремонта строительную пыль. Она смахивала её, думая о том, что получилось всё же несправедливо и что не физик тот научный сдал своего приятеля, а совсем другой человек, работавший бок о бок с тем самым физиком… кажется, Александром или Алексеем. Он-то и вызнал про книжку и донёс на обоих, на него и на Марка Григорьевича. Оптом, как говорится. Правда, доктором наук всё равно не стал, не потянул в силу чисто профессиональных качеств, хотя и возглавил вскорости партийный институтский комитет, да и весь институт заодно.
Спустя четыре дня, покончив с минимальным обустройством нового жилья, она вышла в большой город: знакомиться, узнавать его поближе и влюбляться, если совпадёт фазами. А заодно подыскать себе место постоянного, по возможности сидячего труда.
— Безбоязненно двигаться в будущее можем, лишь когда сознание наше полностью освободится от бремени прошлого, верно, Лев Арсеньич?
