Хотелось поделиться радостью, но непременно с посторонним человеком. Со своими, кому мог бы позвонить, потрепаться, в деталях и с воодушевлением просмаковать новость, дело, несмотря на полные сорок два оборота, обстояло неважно. Не нажил. И в этом не обманывался. Отец, всё ещё бодрый и деятельный в своих на зависть недругам металлургических увлечениях, искомого чувства тоже не вызывал в течение всех этих лет. Годы, методично отщёлкиваясь с одинаковой регулярностью, так и не сблизили отца и сына должным образом. Дистанция, что когда-то обозначилась между ними сама, без объяснимо видимой к тому причины, по-прежнему держалась в пределах однажды установленных, невольно выверенных обоими и всё ещё прохладных границ. По-своему он любил его, пожилого родителя-академика, неустанного трудягу, неугомонного фаната металлической науки. Он и сам был таким. И ужасно хотел, чтобы папа им гордился, имея в виду, что этот Лёва — не тот. Тот — Алабян, второй, каким он чаще и воспринимал сына, по крайней мере исходя из внешних поведенческих признаков. Но есть же и другой, первый. Настоящий. На самом деле Алабин никогда всерьёз не обижался на отца за ту неприглядную историю с матерью Темницкого. О своём тогдашнем циничном и отвратительном расчёте он вообще со временем забыл, держа в мозгу лишь картинку потных отцовских оладий и его же виновато-удручённый вид — понуро сидящего перед сыном на диване, жалко выискивающего шанс загладить свою, по большому счёту несуществующую, вину. Именно эта картинка зависла тогда перед глазами и ещё какое-то время не отпускала Лёвушкиного воображения. Но и тогда, и теперь своей непреклонной сыновьей сдержанностью он мстил отцу вовсе не за измену, которой не было, — он рассчитывался за проявленную им тогда слабость, недостойную мужика. За то, что тот купился на его примитивную пацанскую уловку, повёлся туда, куда его, большого академика, тупо повели. Порой он мысленно прикидывал всякое, ставя себя на его место, и с ублаготворением отмечал, что нет, сам бы он не повёлся, сам бы просто с маху врезал молодому идиоту в его незрело-нахальное рыло. Ну а чуть погодя, дав опомниться, строго потолковал бы на взрослую тему. Так, чтобы запомнилось и ещё долго не забывалось.
А причина нестыковки той, несерьёзный житейский пустяк, ничем не занятый промежуток между памятью о маме и неподъёмной академической нагрузкой уставшего родителя, вскоре ушла и почти забылась вовсе. Тем более что о бабе этой Лёва с тех пор ни разу не слыхал. Просто исчезла напрочь, и дух её перестал о себе напоминать, унеся с собой последние незнакомые запахи от старой маминой подушки и начисто смыв его же тогдашнее непристойное негодование.
Странное дело: по-прежнему были звонки в ту и другую сторону. Находились и выверенные вежливые слова, обычно тёплые по содержанию, но недостаточно согретые оттенками обоих голосов. Не пропускались даже в редких случаях взаимные поздравления и пожелания, что по праздникам, что по датам, что в связи с тем или иным событием. Отдельной надобой считалось осведомиться насчёт здоровья — как правило, с его стороны. И, как ответное дело, проявить родительский интерес к успехам сына в делах искусствоведческих, к результатам очередной вылазки его в Лондон, Париж или Брюгге. При всём при том Лёва превосходно понимал: отец несомненно в курсе, что сын его — профессионал высокой пробы, что со временем он сделался мастером, уважаемым человеком в своей узкой, но элитарной среде, что его почитают студенты и аспиранты. И что сына его по-прежнему рассчитывает получить в качестве постоянного автора не одно и не два респектабельных издательства. Кроме того, было известно ему, что Арсений Львович, узнав, что сын ведёт колонку в «Декоративном искусстве», выписал журнал и регулярно его читал. Не просматривал — именно читал, от корки до корки. Догадывался Лёва, что не случайно папа убирает журналы в стол в те дни, когда ожидает согласованного сторонами визита. Не знал он разве что главного: какого из них, двух неотличимых внешне Львов Алабиных, отец любил искренне — первого, главного, самого его? Или же того, другого? Который Алабян. А быть может, недолюбливал того и этого, по-отцовски терпя, но и не умиляясь родству с обоими.
