Внезапно пришло в голову: а ведь ни разу в жизни не гуляла в зимнем лесу! Ну да, так и есть, хромые не гуляют, коли не колясочники и коли не возят их специальные люди. А такие, как она, чаще попросту наблюдают от своих низин и уже доваривают в мыслях и красоты, и нечистоты миров и земель и доступных, и недостижимых. «Господи… — подумала она, — там же, в глубине леса, наверняка растут огромные ели, и у них пушистые-препушистые лапы, и если тронуть такую ветку рукой, то тут же сорвётся ком чистейшего лесного снега и упадёт тебе за шиворот. И побежишь тогда от этого места как полоумная, тряся головой и походя выбирая рукавицей снег, угодивший на твою тёплую шею, враз остывшую и отвердевшую холодом. Но тут же забудешь про это, потому что уже поймаешь себя на том, что вновь стоишь замерши, разглядывая на руке своей маленькую белую снежинку, ажурную ангельскую звёздочку, будто сделанную специально для тебя небесным мастером-ювелиром. Это же произведение искусства — но только чьё оно? И сразу — обратно… и снег поскрипывает под ногами… под ногой, под одной здоровой ногой, потому что под другой снег скрипеть не станет, а будет лишь шуршать, когда проклятущая нога эта, едва отрываясь от морозного наста, будет перемещаться по ходу тела, помогая себе резиновым набалдашником в том месте, где оканчивается чёртова палка…»
Ехала, не надеясь ни на что. Так решила сама. Закрыть это, по существу, не начатое дело, удостоверившись в дальнейшей безысходности поисков тёмного прошлого. Однако время, выпавшее по оказии, позволяло совершить и такой бессмысленный шаг. Тем более что эти пустые недели всё равно занять было нечем. Пётр Иваныч, прихватив Зину, умотал в деревню к родне. Качалкина, сердитая получившимся оборотом дел, ушла, даже не попрощавшись с ней, будто часть вины за негаданный отпуск лежала на соседке по залу. Программа ТВ по разделу культуры тоже не обещала радостей, за исключением всё ещё отторгаемого душой балетного спектакля. На этом список наслаждений исчерпывался, и потому идея недлинного путешествия, которое затеяла Ева Александровна, как бы попросилась сама, подкатив из-за угла и на какое-то время поджав ей дыхание. Да и денег вся поездка, просчитанная с учётом проживания и сбора сведений, стоила не очень. Сумма сделанной ею калькуляции вполне билась со скромным отпускным содержанием. И даже оставляла чуть лишку.
К обеду она сошла на станции Малоярославец. А сойдя, задумалась. Воображённая накануне удобопонятная картина действий медленно рушилась, в то время как слева, справа и позади неё по-прежнему длилась чья-то деятельная жизнь. Люди суетились по делам и нуждам, некоторые невольно задевали её палку сумкой или сапогом, грузчики катили вдоль платформ свои плутовские тележки, не обращая внимания на хромую, скромно одетую дамочку без поклажи. Даже воробьи, неотличимые от своих «товарных» собратьев, чирикали, несмотря на мороз, точно так же равнодушно и беспредметно.
С того момента как она покинула эти места, минуло, почитай, шестнадцать лет. Немало, подумала Иванова, но и не смертельно. И похромала в сторону площади. Там она, приметив местного возилу вполне трезвого вида и с незлым лицом, двинулась по направлению к его изрядно езженной тачке времён накопления первого капитала. Достигнув обоих, вежливо поинтересовалась:
— До горзагса не доставите, уважаемый?
— У нас их два, уважаемая, — равнодушно отозвался возила, моментально вполглаза оценив исходные данные потенциальной клиентки, — вам до какого, на Московской, девять, или до старого?
— Мне туда, к какому дешевле ехать, — не растерялась Ева Александровна, — а там посмотрим. Сколько будет стоить?
— Ну, значит, в старый, туда ближе, но стоить будет так же, потому что дорога кривей и хуже.
— Так сколько же? — повторила она свой вопрос.
— С вас много не возьму, — покосился он на её палку, — четыре сотенных дадите, и сойдёмся.
— Хорошо, — согласилась Ева, — но в таком случае едем на Московскую, коль уж вам всё равно.
Где-то, видно, в подсчётах мужиковых не сошлось. Судя по всему, не учёл, что с подобной лёгкостью можно попросту взять да поменять учреждение и маршрут. Однако ничего не сказал, просто, молча сплюнув в снег, кивнул на заднюю дверь:
— Занимайте, дама.
С этого момента начиналась другая, малознакомая жизнь, отделённая от маршрута Товарное-центр-Товарное целым миром чужих, совершенно незнакомых людей, с которыми ей теперь предстояло столкнуться накоротке. Этот тёртый, как видно, и неулыбчивый дядька-таксёр стал первым в путешествии Евы Александровны в край собственного прошлого.
Они тормознули у здания загса, Ева рассчиталась и вышла. Он так и остался сидеть за рулём, не оторвав от сиденья зада, не сделав попытки оказать хромой пассажирке минимальную помощь. Нужно было что-то решать, теперь уже ей самой не хотелось вот так просто взять и расстаться с неучтивым водителем. Сделав шаг в сторону, она обернулась и, глянув мужику в глаза, негромко произнесла:
