— Вы это, гражданочка, вы того… вы, пожалуйста, обождите, если можно… я тут вас ожидаю, извините, конечно, вот думаю, уйдёт она, в смысле, пропадёте навсегда, а я пропущу, не скажу, не спрошу… — Он перевёл дыхание и, не дав никак отреагировать, продолжил извергать слова, путаясь и волнуясь: — Вы вот сказали про меня, про нас про всех, а я-то поначалу не сообразил, что это ж и есть настоящая правда, какой честней не бывает и страшней тоже… Галина-то моя, я гляжу, какой уж месяц хитрит чего-то, и Серёга, смотрю, заикается, как не родной, а только я, верно, идиотничал да не хотел ничего такого видеть… а про собаку точно вы сказали, что не поедет с ней, даже если б позвала. Я ж её со щенка выкормил, даже когда от чумы загибалась, холера такая, а я всё колол её, колол так и сяк, нос щупал на жар, на холод, на остальное всякое, и сам же всё, сам, никому не доверял, так куда ж она теперь с ними, зачем, к кому… Вы ж ведь как в воду мою заглянули, ну прям как обухом по кумполу, с налёту, со всего размаху вашего — и всё в масть, в цвет, прям в лобину самую промеж рог моих паскудных…
Ева Александровна произвела робкую попытку мягко высвободить руку, но своим судорожным прихватом Николай будто запер её в стальные клещи и никак не отзывался на потугу хромой гражданки рассоединиться телами. Иванова же, стоя чуть в стороне от учреждения, всё ещё находилась под пытливым патронажем неудачника-возилы, добивающегося от неё неизвестно теперь уже чего. Она вполуха слушала несчастливца Колю и думала о том, что наконец-таки ей подфартило выбраться во внешний мир, в самый что ни на есть натуральный, трепетный и живой, больной своими недотёпами и радостный всякими чудаками, но по-любому так мало изученный. Хотя, казалось бы, сядь на поезд, и вот она, радость: только успевай мысленно перелопачивать основоположников немецкого, скажем, художественного романтизма с конца, к примеру, восемнадцатого века до середины, допустим, девятнадцатого, пересматривать главное из того, что создало ту чудную эпоху, что затронуло душу и самою` нежную плоть. Всех их. Юхана Кристиана Клаусена Даля с его «Вечерним пейзажем с пастухом», или с «Видом из окна на дворец», или «Извержением Везувия». Или взять Йозефа Антона Коха с его «Героическим пейзажем с радугой» — просто сердце останавливается от этой картины его. Ну а если уж до конца идти, то и Каспар Давид Фридрих с «Парусником», «Возрастами» и «Мужчиной и женщиной, созерцающими луну». И под завязку — Карла Шпицвега с «Прощанием», «Любителем кактусов» и наилюбимейшим от него же произведением, автора которого Ева сразу признала ещё на первой устроенной для себя проверке, — «Любовным письмом»… Или даже не так, иначе — успеть всего лишь, глядя на пробегающие мимо столбы, телом своим хромоногим соединясь со звуком, рождаемым перестуком железных колёс, мысленно посчитать на две, или нет, на четыре четверти, тридцать тактов в минуту — чистый ча-ча-ча. Или нет, снова не так, а вот так, как в румбе «Гуантанамера», — подчёркнутое обыгрывание первой доли: восьмая, восьмая, четверть — первая доля. Эротика танца, драма музыки, экспрессия чувств, эстетика зрелища! Или в самбе — то же почти, но и опять не так: ботафого, корта-джака, вольта, виск, крузадо, крис-кросс — пружинистые мягкие движения сменяют шаги с каблука!.. — и вот он уже, славный город Малоярославец с его скучной и нечистой привокзальной площадью, с бездарно-напыщенным в лучших советских традициях, витиевато-разбитным зданием городского загса. Ну и всё прочее здесь же, включая непутёвого Николая с другом его Серёгой и неверной женой Галей, с преданной, но тоже непутёвой псиной, хотя и не сдохшей от чумы, и дочкой, которая, как ни крути, станет со временем незаменимой для всякого дальнобойщика трассовой плечевой.
Тем временем Николай, финально выдохнув, чуть изогнулся и просительно заглянул ей в глаза, в самую-пресамую глубинную точку зрячих яблок.
— Так вы чего, собственно, хотели-то, Коля? — Свой вопрос она задала, исключив эмоции и тем самым намереваясь привести его в чувство.
— Я это… уважаемая…
— Ева Александровна меня зовут.
— Ну да, конечно, спасибо, Ева Александровна… — невпопад промычал водитель и тут же затараторил, чтобы не выпустить из рук подлетевшую на миг птицу удачи: — Я… это, я хочу сказать, спросить в общем, а нельзя вам… мне, в смысле, для меня, чтобы обратно всё это отыграть, взад, ну, чтобы не уводил он, Серёга, я имею в виду, и не уходила она с ним, и чтоб всё как раньше, а? — И, замявшись на пару секунд, вновь энергично забормотал: — Я ж вижу, что ты… что вы, ну этот, как его, экстразнáхарша, в смысле, наверно, колдунья по-белому, или как там у вас… наследная ведьма из чёрных… или кто? А шланги я уж сам глянул; и то правда ваша, давно не обследовал тормозную систему, а заодно тормозухи волью по самое горлó, у меня ещё в гараже осталось с того разá.
И снова изогнулся, вглядываясь в незвано пришлую госпожу удачу.
