Музейный роман полностью

— А вы, собственно, откуда зна-а… — и вновь умолкла, невольно проглотив финал собственной фразы.

Не удивился разве что Николай, заметно ободрённый тем, как развиваются переговорные дела. Он даже позволил себе незаметно покоситься в сторону проживающей, уже не скрывая лёгкого превосходства, поскольку являлся законным сопроводителем доброй белой ведьмы.

— Он выставлялся? — немного осмелев, между тем поинтересовалась Ева Александровна, уже зная, что не выгонят.

— Никогда… — покачала головой Анна Андреевна, — хотя и мог, как вы, вероятно, сами догадываетесь.

— Отчего так? — искренне удивилась Ева и добавила вдогонку своему же удивлению: — Я — Ева, а это, — она кивнула на своего спутника, — Николай. Он помогает мне в одном деле.

Тот с готовностью кивнул, молча привстал и сел обратно, обречённо разведя руками. Так, казалось ему, присутствие в культурном доме отчасти скомпенсирует неловкость конечностей и неумение вставить подходящее слово в интеллигентный разговор равно образованных собеседниц.

— Ева… — повторила хозяйка и, словно встряхнувшись ото сна, поинтересовалась: — Простите, Ева, я всё же хотела бы прояснить для себя несколько вещей, если позволите. И прежде всего, как вы узнали мое имя и… и всё… остальное. Признаться, я в лёгком недоумении, не каждый, знаете ли, день в ваш дом является приятная молодая женщина и вызывает, если не сказать оторопь, то, по крайней мере, изумление сверх всякой меры.

Вместо ответа гостья мило улыбнулась и указала глазами на портрет мужчины в кресле:

— Ведь это он и есть, брат ваш Александр Андреевич, не так ли?

Та кивнула и молча стала ждать продолжения гостьиных слов.

— А когда же он умер, Анна Андреевна?

— В тысяча девятьсот восьмидесятом… — ответила хозяйка, — двадцать восьмого июля.

— Постой! — вскинулся из своего угла Николай. — Так это ж когда ты родилась, Ев! Сама ж вчера говорила, помнишь?!

Это было почти её число, очень близкое. По крайней мере, в свидетельстве о рождении было указано двадцать пятое. Иванова строго посмотрела на водителя, и тот, прикрыв рукой рот, смущённо умолк. Ева же обратилась к хозяйке, просительно разведя руками:

— Вы уж простите моего спутника, Анна Андреевна, за излишнюю горячность. Просто дело, за которым мы к вам напросились, чрезвычайно для меня важно. И боюсь, никто более, кроме вас или ваших близких, не сможет мне в этом помочь. А насчёт меня, прошу вас, не сомневайтесь. Моя фамилия Иванова, я работаю в Музее искусства и живописи, в Москве. — И, помолчав секунду-другую, добавила: — Смотрителем, в третьем зале.

Та чуть заметно повела бровью, приняв прежний облик хладнокровной аристократки, и совсем уже спокойным голосом поинтересовалась:

— Так какое же ваше дело, милая?

Ева Александровна благодарно кивнула и присела рядом с Николаем. Тот чуть-чуть отодвинулся, уступая пространство, и от волнения невольно сжал и разжал кулаки.

— Видите ли… — начала Иванова, — есть все основания полагать, что именно ваш брат, Александр Андреевич, принял роды у моей матери, в результате которых я появилась на свет.

— Интере-е-есно, — задумчиво протянула хозяйка, — продолжайте, прошу вас.

— Так вот, я бы невероятно была признательна, коли удалось бы мне прояснить для себя любую подробность того события. Понимаете, я сирота, и с самого же первого дня — приютская. Далее — полная неизвестность. Тишина. Никаких сведений или же намёков ни от кого, хотя я несколько раз и пыталась вызнать что-либо, что привело бы меня к истине.

Она говорила чуть-чуть непривычным ей языком, ловя себя на этом всякий раз после того, как уже успевала произнести фразу. И это было странным, подобного рода случайности ранее не имели места в быту или же в нечастых служебных контактах Евы Александровны. Однако в эту минуту ей было не до особенностей речи, нужно было как можно более действенно использовать установленный с Анной Андреевной контакт. Тем более что, как она успела уже посмотреть, никто больше, кроме сестры покойного художника, не мог оказать полезного содействия в её деле.

— Что ж… — покачала головой старуха, — смею полагать, что это не милые причуды ваши, дорогая моя, и то, что вы мне изложили, действительно является делом для вас первостепенным. — На какое-то время она задумалась, сидя в том же кресле и постукивая костяшками пальцев по пюпитру. Затем, прервав размышления, решила уточнить: — Постойте, любезная, а откуда вы взяли, что брат мой предпочитал набивать сразу до фунта табаку? И что он вообще курил трубку, а не все эти, скажем, омерзительные беломоры и казбеки?

Нужно было что-то отвечать, но к такому обороту Ева оказалась не вполне готова. Про что про что, а только про ведьминское своё она всякий раз забывала, когда дело касалось приоритетов жизни людской, не придуманной, без морока и призраков его, выплывающих из тьмы, становящихся сюжетом для сомнительных картинок разной степени дымчатости и всегда с переменным фокусом. Однако ответила, попытавшись навести доброго и необидного ни для кого тумана: