— Знаешь, ведь сестра моя, женщина исключительного благородства и доброго ума, и по сию пору полагает, что я превосходный художник. И я, живя с этим знанием, а по сути, в собственном ничтожном негодяйстве, так и не открылся ей, не посмел произнести правдивых слов о своем невежестве и полной бесталанности.
Внезапно Еву кольнуло, там, сзади головы, в области затылка, — так, что всё тело передёрнуло короткой знакомой судорогой. Она едва удержала равновесие.
— Так вы… дядя Саша, вы хотите сказать, что… что… — она на секунду замялась, но завершила-таки начатую фразу: — …что вы умерли не от сердечного приступа, а от… а от этого всего, получается… От тоски вашей, от этих ваших многолетних страданий, оттого, что не нашли себя в главном деле жизни?
— Ну а как иначе… — пожал плечами Ивáнов, — разумеется, от этого. А если конкретно, то вследствие того самого случая. Твоего, кстати говоря.
— Расскажете? — набравшись смелости, напрямую спросила она. — Я ведь именно за этим здесь, Александр Андреевич.
Он и так уже продолжал, но только, как теперь уже казалось ей, слова обращал больше к самому себе, нежели к гостье. В этот момент он уже не смотрел на неё. Казалось, взгляд его устремлён был в никуда, в размытое памятью прошлое, однако ставшее для него началом нескончаемой вечности.
— Она у меня получилась… — задумчиво произнёс он, продолжая отстранённо выискивать глазами всё ту же неясную точку, — картина та. Так мне показалось. Там был пейзаж, но нечто было в нём необычное, я это сразу понял, как только принялся за холст. Это недалеко от плотины было, у Протвы, в широком её месте, там, где у неё изгиб, а на повороте огромная ива, прегустейшая, с ветками, достающими до самой воды. И будто понесло, потащило меня вдохновенье, какого раньше совершенно не знал. Словно некто кистью за меня водил, не давая ошибиться, не позволяя руке моей сáмой малой неточности или даже какого-нибудь минимально пошлого мазка. Господи Боже… я бормотал и работал и вновь увещевал себя не останавливаться, не прерывать этого безудержного гона в сторону прекрасного, куда ни разу не заносила меня ни кисть моя, ни верный глаз, ни художественный порыв. Прорыв! Да, именно так — это и был истинный прорыв всего моего существа в новое состояние, тропинка в сущностное, в целиковое, а не как бывало прежде: лишь вялое постижение жалкого фрагмента, оторванного от единого целого, не связанного с произведением ни гармонически, ни как-либо ещё.
— И что же? — заинтересованно спросила Ева, заворожённая словами призрака Ивáнова.
— А ничего, — отмахнулся тот. — Начался ливень, ужасный, какой-то нездешней просто силы. Я холст поскорей прикрыл и сумку собирать. А тут — ты.
— В каком смысле — я? — не поняла Ева. — Вы о чём, дядя Саша?
— О том, что женщину заметил, как раз в тот момент, когда громыхнуло чудовищно, сразу после молнии. Будто небо надвое разорвалось, так шарахнуло оземь. Я-то чуть на пригорке расположился, для панорамы, а она — ниже, у воды, у самой кромки. То ли купалась, то ли стиралась, то ли ещё что. Даже, как мне вспомнилось потом, крикнуть не успела. Её убило первой же молнией, разом, насквозь разряд через тело прошёл, видно. Ну, я причиндалы свои побросал и к ней, вниз. Но только она уже бездыханная была. Часть тела у неё обгорела, и ещё ниже, шея, сбоку кажется. И рука вроде бы, не помню хорошо. Сама упала ногами к суше, ну а голова в воде оказалась. В длинной юбке была и лёгкой маечке. Я её от воды оттащил немного и думаю, нужно ведь как-то к жизни возвращать. А только поздно, ни малейшего признака.
Ева слушала, обхватив горло рукой и слегка раскачиваясь телом из стороны в сторону. Лишь верная палка удерживала её от того, чтобы не потерять равновесие. Тем временем дядя Ивáнов продолжал рассказ:
