— Однако смотрю, шевелится что-то. Под юбкой у неё. То, что имелся живот, было заметно и так, но, однако же, я и подумать не смел, что такое может случиться при столь ужасных обстоятельствах. Оно уже выходило, дитя, головка показалась, и слабые движения были там внутри, я это почувствовал. Ты это выходила, Ева, ты. — И развёл руками. — Ну, я-то головочку твою обхватил как сумелось и на себя помалу тяну. Ты и пошла вслед моему усилию. А как до плечиков дошло, так застопорилось. Ни туда, ни сюда. А мама твоя мёртвая, сама понимаешь. И что делать дальше, не знаю. Вокруг темень, дождь льёт так, что глаза и мысли заливает. Хоть стой, хоть умирай! А ты молчком застыла, ни крика, ничего. Ну, думаю, дело труба, сейчас и маленький умрёт без помощи. И решаюсь. Одной рукой шейку зацепляю твою, другой — головку поддерживаю. И опять тяну. Быть может, излишне резко взял, но это я уже потом сообразил, задним умом. А только показалось мне, в шейке твоей хрустнуло еле-еле. Или же мне просто так почудилось через весь этот вихрь ужасный и мрак небесный. Привиделось. И вдруг — р-раз! — и вышла ты, целиком, как вывалилась. И пуповиночка следом. И снова не знаю я, что и как. А только другого выхода так и так не имелось, Евушка. Прикрыл я тебя отворотом материной юбки — и наверх, на пригорок, опять к причиндалам своим. Ножик перочинный хватаю, каким карандаши зачинял, и обратно, к краю воды. Ну и режу её поперёк, одним движением. И перехватываю своим же шнурком, пуповиночку твою. А дальше майку с мамы твоей сдёргиваю, оборачиваю тебя в неё — и наверх, к сумке. Кладу, лямки через плечо — и на велосипед. Остальное бросил, не до того было: и своё написанное, и мамочку твою неживую…
А дальше… Дальше в город въехал и в первую же клинику-поликлинику. Туда зашёл, ору, мол, врачей сюда, каких-никаких, ребёнка спасать! Тебя то есть. Ну, они там засуетились, забегали, но я уже в стороне от этого был. Успели только данные мои записать и телефон. А я нервничаю ужасно, психую, что пейзаж-то мой без присмотра остался. Да и с телом надо чего-то решать. В общем, в милицию подался, тоже в ближайшую. Ворвался, говорю, мол, женщина мёртвая на Протве, у плотины, срочно машину давайте, я покажу. Ну, они сначала подумали, что чокнутый или пьяный. Но потом с поликлиникой той связались и вроде согласились. Стали машину искать свободную, а — нету, все на вызовáх или не заправлены. Ну, в общем, пока отозвали, пока приехала, пока заправились по пути, да пока на место само добирались, там уже… — он вздохнул и покачал головой, — там уже море разливанное. Плотину превысило, вода разлилась. Где был берег, там сделался залив, и только самый верх пригорка моего не зáлило. А только уж без разницы: ни тела женского, ни причиндалов моих никаких, ни, главное дело, холста того, которым собирался я себе же самому другую новую мою жизнь открыть…
Она стояла недвижимо, впитывая, сглатывая слова, что выговаривал призрак. Неслышимые звуки эти, огибая фигуру, влетали в область затылка и далее уже рассыпались по телу Евы Александровны и серыми до грязной мути, и абсолютно контрастными чёрно-белыми осколками. Рядом валились прочие неровные обломки и кривоватые обрывки тех же слов и букв. И каждый из них, пронзая плоть, задевал острым краешком частичку души её: тут, там, а то и везде.
Больно не было, хотя она точно знала, что боль была, присутствуя в каждой клеточке внутреннего устройства.
Было бесчувственно. И от этого становилось ещё страшней. Хóлода от продолжительного стояния на морозе не ощущалось. Казалось ей, что не было в тот момент вокруг неё вообще никакой температуры. Да и в самóм теле, скорее всего, любой градус, будь хоть ниже, а то и выше нуля, также отсутствовал напрочь. Ощущалась лишь дикая горечь от невосполнимой утраты того, что вчера ещё не было болью, не зналось, как возможное, не виделось, как необратимо свершившееся когда-то и где-то, но только не с ней, и так уже хромоногой неудачницей по жизни и по любви. И ужасней всего, что не было этой чёртовой любви, совсем.
Ивáнов между тем рассказ свой не завершил. Он продолжал:
— А на другой день звонят мне уже из одного приютского заведения, интересуются: мол, поскольку дитя, вами спасённое, похоже, сделается полной сиротой, то не станете ли возражать, уважаемый спаситель, чтоб ему вашу фамилию присвоить. Такая, говорят, имеется в практике нашей заведённая традиция, чтобы в честь избавителя было. А имечко, сказали, мы уже и сами придумали в отсутствие безвестного папочки — Ева. По типу первородной женщины без мужского родителя. Да к тому же в семь месяцев случилось. Ну и заодно, сказали, отчество позаимствуют. Тоже в силу сложившейся практики подобных дел. — Он вздохнул, пожал плечами: — Ну, я что, я, разумеется, проявил участие, подтвердил согласие. Хотя сама же понимаешь, фамилия наша с тобой так и так ничем не примечательна, коли ударение на «а» не придётся. — И благожелательно кивнул. — Ты же, крестница моя, как «Иванóва» звучишь, а не как «Ивáнова», верно?
