Мужчины любят грешниц полностью

Примерно так описал мое будущее Казимир, стараясь вытащить меня из трясины после смерти Алисы. Есть вещи, внушал он, которые навсегда останутся закрытыми. Переступи и иди дальше. Ты все равно никогда не узнаешь – почему. Почему она это сделала. Помрачение нашло. Оставь, не ищи причину, не сходи с ума. Колдун? Возможно. Ненамеренно. Не верю, что намеренно. Ведь она убила себя не сразу, что было бы понятно, а лишь после пятого сеанса… ты понимаешь, что я хочу сказать? Она успела адаптироваться. Их видели вместе? Кажется, видели. Это не доказано, во-первых. Во-вторых, ни о чем не говорит. Случайно встретились на улице. Оставь. Давай лучше выпьем! За упокой. Алиса. Лиска…

«Ему нужно, чтобы у тебя ничего не было», – сказала Лена. Она облекла в слова то, о чем я всегда догадывался. Что там догадывался – знал! Проклятая ревность Казимира всегда толкала его на слова и поступки. Всегда – до смерти Алисы. Мы подружились после ее смерти… Нечего стало делить? Я был уничтожен, размазан, лишился всего, и он мог позволить себе роскошь впервые в жизни признаться, что он ничтожество, пустое место, что он всю жизнь завидовал мне… Я перестал быть соперником, брат сбросил меня со счетов и почувствовал себя неизмеримо выше – уничижаясь, возвышался. Он по-своему любил меня, но любил жалкого и слабого. Я всегда это понимал, просто не хотел додумывать до конца и облекать чувство в слова. Любовь редко бывает однозначной. Часто это гремучая смесь из преданности, ненависти, духа соперничества, мгновенных вспышек бешенства и желания. В отношениях любящих достаточно антагонизма, потому что человек – хищник, рвущийся довлеть.

Как писала Алиска в одной своей заумной псевдофилософской статье, которую я с удовольствием смаковал вслух, а она пыталась выдрать листки у меня из рук и орала при этом, что ненавидит меня: «Мир – это шумный базар, где идет вечная купля-продажа, торг, уступки, обмен: ты – мне, я – тебе, полный жадности, злобы, зависти и страсти. Людские отношения – тот же товар, есть деньги – покупай, нет – отойди. Если ты готов платить за любовь страхом потерять, болью, ревностью…»

– Глупостью, – подсказал я.

– Сам такой, – надулась она. – А что, разве это не правда? Базар!

– Ага! – согласился я, радостно хрюкнув. – Барахолка. Отойди, не мешай читать… опус! Кстати, а как будет женский род от «философ»? Философиня? Философка? И потом – а как же любовь? – спросил я с придыханием. – Святое, прекрасное, настоящее…

Закончить я не успел – Алиска бросилась на меня пантерой и вырвала злосчастные листки, я обнял ее, гневно вопящую, прижал к себе, вдыхая родной запах…

Любил ли я ее? Не знаю… Жалел – однозначно. Баловал, задаривая одеждой, которую она не носила – вкусы у нас были слишком разные. Она безмерно меня трогала – деловитостью, которая казалась мне смешной, наивностью, верой в человечество, победу добра и разума над злом, умением увидеть мир верх тормашками и вытаскивать глубинный смысл из всего, а если его нет, то и присочинить. Хотя, возможно, я, скептик и реалист, просто его не замечал. Не давал себе труда заметить, будучи вполне равнодушным и занятым взрослым человеком.

Вот оно! Моя взрослость против ее детства! Ее интереса к жизни, любопытства, щенячьего желания всюду сунуть свой нос. Возможно, я чувствовал себя с ней моложе? Легкомысленнее? Сбрасывал груз лет? Впадал в детство?

Иногда мне казалось, что у нее не два глаза, как у всех людей, а четыре или шесть, и все смотрят в разные стороны. А еще мне казалось, что я начинаю смотреть на мир ее глазами.

Вот это все и держало нас вместе, и, наверное, это и было любовью.

Ох, Лиска, любовь моя…

Она нравилась Казимиру… А он ей? Она никогда не вспоминала о нем. Однажды мы собирались с ней на день рождения Казимира, и Лиска, которая обожала ходить в гости, сказала, что плохо себя чувствует. Она не смотрела мне в глаза, старательно изображала умирающую, не решив окончательно, что болит – то ли голова, то ли живот, то ли вообще ударилась локтем и не может пошевелить рукой в результате паралича. Я приказал ей не валять дурака и через пять минут быть готовой.

И тут вдруг я вспомнил… Открыл нам Казимир, я двинул прямиком на кухню, они замешкались в прихожей. Лена возилась с тарелками, я поцеловал ее, вручил цветы. Она спросила, ты один? Тут появился Казимир, и Лена впилась в него взглядом, и лицо у нее сделалось такое… такое… Кажется, она обрадовалась! Если это не мое досужее воображение – что можно помнить через столько лет? – я бы сказал, что на лице ее появилось выражение злобного торжества. А Казимир был не в духе, буркнул:

– Давайте за стол! Жрать охота!