Мужчины любят грешниц полностью

И Лиска, обычно оживленная, сидела тихо, как мышь под веником, не поднимая глаз. Лена радостно щебетала. По заведенной ею семейной традиции она и Казимир сидели на разных концах длинного стола, и букет белых лилий с одуряющим запахом стоял в вазе на месте, в центре. После стакана водки Казимир с ненавистью схватил букет и запустил им в стену. Ваза опрокинулась, вода залила скатерть. Женщины вскрикнули. Я сгреб буяна и потащил в ванную, где сунул головой под холодную воду. Он вырывался и запускал словеса, которых набрался у себя на стройке. Потом затих, утерся полотенцем, некоторое время рассматривал себя в зеркале, корча страшные рожи. Потом сказал скучным голосом:

– Если бы ты только знал, Тем, до чего же мне все обрыдло! Это же просто невозможно, до чего! И как подумаю, что это все, финита… спрашивается, на хрен?

Зная неспокойный нрав Казимира, представляя себе, как он сравнивает их обеих – Лену и Алису, не может не сравнивать, как в конце концов протягивает к Лиске руки, потому что не в силах удержаться, да и не собирается – женщина брата никогда не была для него табу, я понимал, что он испытывал. Какого накала достигли его ревность и зависть – я на свободе с Лиской, а он в клетке с Леной! Лиска ничего мне не сказала – постеснялась, пожалела, должно быть…

Мне было невдомек, что мы оба оплакивали Лиску, заливая водкой обоюдное горе…

…В почтовом ящике лежал мятый, криво оторванный кусок оберточной бумаги с просьбой зайти на почту и забрать… что-то. Слово было нечитаемым.

Это оказался маленький жесткий пакет с компакт-диском в прозрачном футляре. Пусто белела этикетка – ни знака, ни слова. Я пожал плечами. Первым побуждением было швырнуть посылку в мусорное ведро, почему-то вспомнился ящик Пандоры из мифологии.

Никогда не читайте анонимок! Друзья не пишут анонимок, а читать написанное врагами – себе дороже.

Это был фильм, снятый любительской камерой. Не особенно умелый, с дрожащим, дерганым изображением, но оттого не менее достоверный. Скорее наоборот – достоверный именно в силу безыскусности. Лиска смотрела на меня с экрана – живая, радостная, в желтой маечке и джинсах. Знакомая серебряная подвеска – монетка-«чешуйка» семнадцатого века… Вот она побежала, смешно подпрыгивая, волосы разбросаны по плечам, размахивает руками – торчат острые локти. Приостановилась было на красный свет, оглянулась по сторонам и тут же рванула через дорогу наперерез машинам. Я невольно усмехнулся – пацанка! Почувствовав боль в глазах, понял, что плачу…

Оторопь, недоумение, боль… и вопросы, как слепая лошадь по кругу, снова и снова. Кто? Зачем снимал, почему ждал так долго? Семь лет. Долгих, беспощадных… Зачем? Чего он добивается? Кто? Зачем?

Я невольно оглянулся на окна – мне показалось, на меня смотрят. Пустые, темные, как слепые глаза, окна. Всплыло длинное худое лицо Колдуна, уставились, не моргая, впалые угли глаз – я неосознанно связал его появление и фильм… Зачем? Причинить боль? Расковырять, потыкать острым, насыпать соли и перца? Отомстить? За что? Вряд ли… это месть. Он-то должен знать, что я не виноват. Он же все знает… Тогда… что? Чего он хочет? Чего добивается? Зачем вытаскивает это на свет?

А он ли это? Я представил, как он крадется за Лиской, укрываясь в толпе, за деревьями, машинами, сгибаясь в три погибели, ныряя в укрытия… Картинки не получилось – ему здесь не хватало величия и статики. Я не мог вообразить Колдуна суетящимся, вертким, прячущимся, в моем сознании он навсегда отпечатался неподвижно сидящим в старинном кресле, с немигающим змеиным взглядом, с длинными костлявыми пальцами рук, мертво лежащих на столе.

Кто? Кто решился, кто посмел? Снять, выждать семь лет и прислать? Зачем?

На экране полосы, шевеление серой массы, пузырьки газа. В ушах треск и шорох. Я запустил компакт снова. И снова смеющееся лицо Лиски, торопливый шаг, почти бег, тонкие руки, длинные волосы, желтая маечка и голубые джинсы с разноцветными камешками. Живая, смотрит в глаза, губы шевелятся – что-то сказала, она разговаривала сама с собой, вечно бормотала что-то, – засмеялась. Шум толпы. Динамика, движение, полет, дерганые рваные кадры – куски улицы (я узнал ее – Пятницкая), трамваев, деревьев, толпы. Четыре минуты. Всего четыре минуты. И снова пустота. Улетела, исчезла, растворилась в небытии.