Уже третий месяц — я штатный репортер, тот самый «волк, которого ноги кормят»! Мотаюсь целый день из конца в конец города (все двери для меня открыты!), собираю букет новостей. На последней полосе газеты печатаются мои заметки. Не беда, что мелким шрифтом, что безыменные. Зато сколько интересного приносят эти «цветы» десяткам тысяч читателей! А сегодня… какой день сегодня? Надо его запомнить: веха! Сегодня двадцатое января тысяча девятьсот тридцатого года. В «Коммуне» должна появиться моя первая, за полной подписью, большая статья о съезде по ликвидации неграмотности в Центрально-Черноземной области. А вдруг не напечатали? Вдруг редактор забраковал?.. Швер такой: если нашел корявую фразу, неясную мысль, излишнее разглагольствование — к черту, в корзину! А потом на летучке такого перцу всыплет… В набор статья была сдана без всяких поправок. Но это ничего не значит. Швер мог в полосе прочитать и выкинуть. Хотя — как выкинуть? Съезд открылся, и отчет о нем должен быть напечатан. Тем более, перед ликбезовцами выступил секретарь обкома Варейкис… Скорей, скорей увидеть газету!
Еще убыстряю шаг, почти бегу. Настроение — именинное. И город кажется каким-то особенным. Нарядился как на праздник: в снежно-белой одежде, прошитой солнцем… Мой любимый, любимый Воронеж! Колыбель русского Петрова флота! Родина песенной музыки Кольцова и Никитина! Город многих старых большевиков, сынов Октября!.. Который час?.. Уже девять. Бегу, бегу… Вот и почтамт, с его двумя шарообразными фонарями над входом… Вот Дворец труда, в белых высоких колоннах… Вот… Кто-то хвать меня за рукав!
— Котыч?!
Он смеется — коренастый, с широко расставленными глазами, с курносым, усыпанным веснушками лицом, в теплой кепке мышиного цвета.
— На пожар мчишься?
— Ага!
— Где горит?
— Здесь! — Я ткнул себя пальцем в грудь.
— Пусть горит! Это хорошо.
Котов — один из первых выпускников Коммунистического института журналистики в Москве. По путевке приехал в «Коммуну», чтобы, как он взволнованно заявил, служить пером и сердцем пламенному большевистскому слову. Мы любовно окрестили его «Котычем». Он и впрямь какой-то весь свой. А журналист — отменный. Никто так быстро и с таким огоньком не напишет передовицу, как он. Никто не придумает более хлестких, звучных заголовков, чем он. И никто с таким завидным упорством не отстаивает свои материалы, как он — заведующий промышленным отделом. Мы — друзья. Ни водой, ни пивом не разольешь!
— А ты, Котыч, куда и зачем?
— Всю ночь, понимаешь, проторчал в редакции. Иду отдохнуть часик, другой… Морока получилась с моей передовой. Швер искромсал ее безжалостно!
— Твою передовую?!
— Да понимаешь… все шло нормально! Вдруг бац! — две сверхсрочные информации: о пленуме обкома и о выезде рабочих на колхозный фронт. Одну надо, хоть умри, — над передовой, а другую — под передовой. Ну, и весь номер — вверх тормашками!
— А… моя статья?
— Твоя осталась. Швер даже похвалил… Ну, бывай!
Он — домой, а я бегом в редакцию. От радости не чуял ног под собой.
Развернул газету. Есть статья!.. В центре полосы, крупно: «Из тьмы — к свету». И — подпись!
Затренькал телефон.
— Быстро наверх, к Шверу! — прохрипел в трубку Калишкин — секретарь редактора.
«Хм!.. Редактор запросто не вызывает репортеров», — подумал я, взбегая по лестнице на второй этаж.
Кабинет у Швера узкий, продолговатый. Он топчется в нем, как медведь в клетке. Дымит папиросой… И стены, и мебель впитали острый запах табака. Редактор — полноватый. Овальное лицо, роговые очки, надо лбом — взбитые черные волосы: симпатичный такой хохолок. Но в нем уже — серебристые паутинки. И это в тридцать два года!..
Кивнул мне. Остановился сбоку громоздкого письменного стола, заваленного старыми гранками, оттисками уже подписанных газетных полос, непрочитанными рукописями.
— Хочу послать вас в командировку. — Он коротко кашлянул.
— Куда?
Швер сел в кресло. В пальцах зажата папироса. Сощурился.
— Вы, кажись, молодожен?.. Садитесь.
— Год как женат… («Почему спрашивает?..»)
У стены — низкий диван с потертой кожей, выпирающими пружинами. Злые языки прозвали его «эшафотом». Я присел на краешек.
Швер смахнул с лацкана пиджака пепел. (А пиджак-то помятый!.. Видно, прикорнул редактор на «эшафоте». Так вот и живет: ночь — в работе, день — в поте!)
— Разлука с женой будет недолгой. Поехать нужно в деревню Верхняя Грайворонка. Там суд над шайкой кулаков. Надо широко подать в газете… Справитесь?
— Постараюсь.
— Дело незаурядное. И преступники необычные: двенадцать лет маскировались. Но обстановка в той деревне, учтите, напряженная.
— Возьму оружие!
— Ух ты какой!.. — Швер засмеялся. — Не надо. Острый карандаш, и — все.
«Трык-трык-трык!.. Трык-трык-трык!» — позвал телефон.
(«Ну и звоночек!.. Словно петух зерна клюет».)
