Розвальни бросает из стороны в сторону. Горожанкина истекает кровью. Просит остановиться. Ее вносят на руках в приземистый, как гриб, домик секретаря сельсовета. Кладут на кровать. Возницу посылают за фельдшером.
Горожанкина еле слышно подзывает Семена.
Он кидается к ней:
— Здесь, здесь я!
Она приподнимается на локоть. Слова, как камни:
— Твоих рук… дело… Семен…
— Ты бредишь, бредишь, Агриппина! — Он дрожит всем телом. Испуганно косится на Синдееву, на секретаря. — Это Зайцевы! Зайцевы!
И валится на колени.
— Не уходи! Не бросай!.. Не будет мне жизни без тебя, Агриппинушка… — Рыдает, а сам одним глазом — на Синдееву: еще, мол, одна змея осталась…
— Я… я… про…прокли… — Горожанкина откидывается на подушку.
Обо всем этом подробно рассказали мне листы двухтомного уголовного дела, с которым я ознакомился перед судом.
Выездная сессия Старооскольского окружного суда заседала в верхнеграйворонской школе. Народу — тесным-тесно. В Верхнюю Грайворонку шли группами и в одиночку жители соседних сел. Приехали делегации учителей из Воронежа, Курска, Орла, Тамбова, Старого Оскола и других городов Черноземья.
Председатель суда — поджарый, лицом похожий на крестьянина, каждым вопросом припирал Семена Найденова к стене.
— Почему вы, член комиссии по хлебозаготовкам, облагали поровну бедняков, середняков, кулаков?
— Соблюдал классовый принцип… — чуть заметно ухмыльнулся он.
— Какой же это принцип? А план до кулацких дворов не доводили тоже по этому самому «принципу»?
— В нашей деревне кулаков нет…
— А Зайцев?
— Ну… Зайцев кулак, согласен! Все прочие — зажиточные.
— Если не ошибаюсь, хозяйство вашего отца побольше зайцевского?.. Побольше или нет?
— Покрепче…
— Значит, и он кулак?
Семен отбросил со лба прядь черных волос. Запетлял:
— Граждане судьи… Перед вами совершенно невиновный человек… (Голос надтреснутый, царапающий.)
— Не прикидывайтесь овечкой, Семен Найденов!.. Скажите, после того, как продали с торгов имущество вашего отца…
— И мое прихватили! — сорвалось у него с языка.
— Ну и ваше… Так вот, после торгов отношение у вас с Горожанкиной изменилось?.. Почему молчите?.. Вы любили ее или… прятались за спину девушки-активистки?
Найденов ответил невнятно, запинаясь:
— Отца… жалко… стало…
— Понимаю. Вы все могли стерпеть, все пережить, только не пустые отцовские закрома, не пустые сундуки, не разбитые кубышки? Так позволите вас понимать?.. И решили убить.
— Я ничего не решал.
— А кто же решил?
— У того и спрашивайте!
В судебной комнате послышались возмущенные голоса.
— Вам известно, что Иосаф Зайцев — бывший помещик, дворянин и белогвардеец?
— Он мне анкеты не заполнял.
— А почему вы в глаза и за глаза называли его барином?
— Иронически.
— Иронизировали над прошлым Зайцева?
— Да.
— Значит, о его прошлом знали?.. Говорите суду правду!
Найденов опустил голову. Монотонно, как заученную фразу, повторил:
— Перед вами совершенно невиновный человек…
Белой змейкой пробралась по рядам записка. Легла на судейский стол. Председатель прочел ее, показал членам суда — двум старооскольским рабочим, сунул в карман и объявил перерыв.
Мы обедали в сельповской столовой. Председатель достал записку.
— Читай. Кулацкая анонимка!
На клочке бумаги теснились каракули: «Неоправдаити учителя всех вас порешим».
— Оружие у тебя есть? — Он строго посмотрел на меня. — Держи на взводе!
После обеда мы шли по завьюженной улочке. Спрятав руки в карманы потертого дубленого полушубка, председатель широко шагал, оставляя на снегу глубокие следы от валенок.
— Перед кулаками, что бы там ни вопили правые оппозиционеры, капитулировать нельзя! — с жаром говорил он. — Это было бы величайшим проклятием для партии, для народа!.. Видишь, корреспондент, каким святошей прикидывается Найденов? На губах — мед, а в руках — обрез. Кулацкого коварства, корреспондент, никакой меркой не измерить! Следствием точно установлено: отец и сын Найденовы приговорили Горожанкину к смерти, а отец и сын Зайцевы привели приговор в исполнение.
Вдруг на церковной колокольне ударили в набат.
«Бом-бом-бом-бом! — завопил колокол, разрывая морозный воздух. — Бом-бом-бом!..» Мы остановились. Переглянулись.
— Пожар? — неуверенно спросил я.
— Какой там пожар! — Председатель расстегнул кобуру. — Кулацкий набат!
«Бом-бом-бом-бом-бом!» — надрывался колокол.
К деревенской церквушке бежали люди.
Его стащили с колокольни трое комсомольцев. Он упирался, грозил, замахнулся ножом. Нож отобрали. Связали руки бечевкой. Под улюлюканье толпы отвели в арестантскую. Набатчиком оказался церковный староста, бывший владелец москательной лавки в Старом Осколе. Кулацкий провокатор хотел собрать подкулачников, напасть на членов суда и вызволить убийц. Из арестантской старосту под конвоем увезли в город. Вражеский замысел был сорван.
Судебное заседание возобновилось вечером. Продолжался допрос Семена Найденова. Его чахлое лицо, с тусклыми впалыми глазами, выглядело мертвым от мутного света керосиновых ламп. Допрашивал прокурор — пожилой мужчина в защитном костюме.
— Свидетельница Синдеева на предварительном следствии показала, что Зайцев брал у вас какие-то книги. Это верно?
