— Ты — начальства. Соблюдает дистанцию.
Проводив Филиппа на вокзал, я вернулся в издательство. Сотрудники уже разошлись, Анна Максимовна задерживалась. Я пригласил ее в кабинет.
— Узнал от Наседкина… вы, оказывается, разводитесь с мужем? Что случилось? У вас же дочь… Не скрывайте, скажите по совести: в чем-нибудь нужно помочь?
— Нет, нет, ничего не надо. Я и Пахарев на поверку оказались несовместимой парой. Он весь в науке, я — в литературе. Потом… Я сердцем моложе… Не возникло, так сказать, гармонии духа. Оба — одинокие… Уже давно.
— Что ж, если брак был случайностью, то развод становится необходимостью… Простите, что вторгся в область личной жизни.
— Руководителю не мешает знать, чем дышат сотрудники и за стенами учреждения… — Она тут же переменила тему разговора. — Вы знаете, мне улыбнулся пятый этаж «Дома книги». Обязательно его «оккупируем»!
…Ночью раздался телефонный звонок. Поднял меня с постели Пенкин.
— Борис! Разбудил?.. Извини. Чрезвычайное обстоятельство. Послезавтра быть в Москве! По инстанциям твой приезд согласован.
— А в чем дело?
— Приедешь — узнаешь. Разговор не по телефону.
Сон улетучился. Я и Вера гадали: какое же это «чрезвычайное обстоятельство»?! Надо ехать.
— Ты должен выполнить особое поручение… вернее, один долг, — сказала Вера.
— Какой?.. Боюсь, для поручений у меня не останется времени… Догадываюсь: кофейник купить?
— Ничего подобного. Слуховой аппарат для Жукова. Ведь мучается человек. И вам сложно с ним, и ему с вами.
Пенкин весь светился:
— В полдень нас ждет художественный руководитель Малого театра Константин Александрович Зубов. Прочитал «Крепость», намерен ставить спектакль! Как будто драматическую «крепость» на сей раз удастся взять!
— Думаешь?.. Не очень ли мы самонадеянны?
Константин Александрович был краток.
— Пьеса ко времени, исторический экскурс злободневен, образы выписаны не декларативно, не ходульны, а вполне реалистические. Даже есть, по-моему, ростки дерзновения!.. Я разговаривал относительно нашей пьесы с секретарем ЦК партии Александром Сергеевичем Щербаковым. Он одобрил наше намерение ставить «Крепость» на сцене Малого, попросил почитать. Я отослал ему пьесу.
От радости Пенкин не смог сдержать себя:
— Драматургические произведения, как говорил Горький, требуют активности героев, сильных чувств, быстроты переживаний, краткости, ясности слова. Мы этому завету старались следовать в пьесе «Крепость». Вы согласны, Константин Александрович?
— Вполне согласен с… Алексеем Максимовичем Горьким! — Зубов расплылся в улыбке.
В Ленинград я летел, что говорится, на крыльях.
Вбежал в свой номер, швырнул портфель на диван.
— Поздравь, поздравь, Веруха!
И закружился в вальсе: ля-ля, ля, ля, ля-я…
— Не балагурь! Успокойся, сядь и расскажи.
Выслушав мой скоропалительный «доклад», Вера обняла меня:
— Не рано ли ты заплясал? Еще музы́ка не грянула.
— Будет и музы́ка!.. Товарищ Щербаков поддержит!.. Надо, Веруха, терпеть, ждать, очень хотеть, и тогда твое сокровенное желание исполнится, ты достигнешь цели!
— Не спорю. Жизнь этому учит… А слуховой аппарат привез?
— Да вон — в портфеле!
30 апреля в Ленинграде отменили затемнение.
Первомай в полном смысле был светлым. Город покрывался яркими весенними красками.
На Дворцовой площади — праздничная демонстрация. Я наблюдал ее, стоя на центральной трибуне. Плыли знамена, транспаранты, лозунги. Над рядами демонстрантов высились портреты руководителей партии и правительства. Зимний дворец, с его белыми колоннами на зеленом фоне здания, со скульптурами вдоль всего карниза, изображающими фигуры рыцарей, нимф и богинь (теперь в нем разместился Государственный Эрмитаж), выглядел под лучами майского солнца вновь рожденным, вечным памятником Победы. Мысль невольно уводила в прошлое — в историческую ночь штурма Зимнего, к свержению буржуазного Временного правительства, к торжеству Великой Октябрьской революции, и возвращала к сегодняшнему дню. Героическая Красная Армия, мужество ленинградских ученых — хранителей музея — и, казалось, само небо, как непробиваемая броня, спасли дворец, его реликвии от разрушения и уничтожения варварами XX века. Весенним, резвящимся громом раскатывалось по площади тысячеголосое «ура» ленинградцев-победителей.
После демонстрации мы с Верой в праздничном настроении поехали в гости к Жукову.
Не узнать Василия Алексеевича! Глаза горят, энергии прибавилось, как он говорит, на миллион киловатт.
— Какую метаморфозу произвел слуховой аппарат! — пожимала мне руку жена Жукова — седоволосая хозяйка-хлопотунья. — Спасибо вам!
За обедом Василий Алексеевич произнес здравицу за ленинградцев-блокадников. Человек старого закала, он не любил многословия и закончил свой краткий тост весьма выразительно:
— Этот «агрегат», который, знаю, не без усилий достал Борис Александрович, вернул меня к полноценному труду, наполнил мою жизнь эликсиром, я крепче стою на ногах. Скажу не только о себе. Вообще, как вы все видите, жизнь постепенно налаживается. Твердо верю, что будет она в конце концов прекрасной. Наступит же день, когда умолкнут пушки и заговорят сердца!
