— Вскоре по приезде она пригласила меня к себе, — рассказывал Добин, устроившись на диване. — Вы понимаете, Борис Александрович, мою робость? Ведь между нами огромная дистанция, разница поколений, дальность круга, из которого я вышел. К вашему сведению, родина скромного литератора Ефима Добина — местечко Корсунь, на Киевщине, а она… боже мой!.. какой взор, осанка, какой нравственный ореол, ошеломляющий поэтический талант! В то же время — полная достоинства сдержанность, отвращение к декору, к внешним знакам писательского «сана», чем, к слову говоря, грешат некоторые из современных братьев писателей, обуреваемые гордыней своего таланта. Это — в скобках! — засмеялся Добин.
— А если «скобки раскрыть», Ефим Семенович? — как бы между прочим спросил я.
— Из данной категории «обуреваемых» полностью исключаю таких, как Николай Тихонов, Александр Фадеев, Всеволод Вишневский, Саша Прокофьев, Оля Берггольц… Ну, и еще ряд одаренных литераторов.
— И все же, — настаивал я, — кто «в скобках»?
— Не будем ставить точки над «и». Как сказал Маяковский, «и ни к чему перечень взаимных болей, бед и обид»! — уклончиво ответил Добин. — При всем том, и тем не менее, я отважился задавать Анне Андреевне вопрос за вопросом: о поездке ее до революции за границу, о новых стихах, о самочувствии после возвращения из эвакуации… Вы, конечно, разумеете, что делал я это с точки зрения сугубо эгоистической, не скрою! У меня, видите ли, в задумке книга о поэзии Анны Андреевны.
— Учтем! — многозначительно произнес я. — Где же все-таки Зоя Ивановна? — вопросительно взглянул на Веру.
— По-видимому, задержалась. Журналистка! И то, и другое надо узнать.
— Простите, отвлек вас от темы нашей беседы. Дело в том, что должна прийти Зоя Ивановна Матусевич — корреспондент «Учительской газеты», и прочитать нам свой любопытный рассказ.
— Женщины имеют привычку опаздывать на свидания! — иронически заметил Лукницкий. — Мне тоже довелось навестить Анну Андреевну. Но мой визит состоялся еще в августе сорок первого. Лицо у нее было строгое, гневное. В те дни она шила мешки для песка (их укладывали в траншеи — убежища), гасила на крыше дома «зажигалки», носила через плечо противогаз, как боец противовоздушной обороны. Ахматова всей душой была вместе с ленинградцами. Знаменательно: чувство одиночества и скорби, владевшее ею до последней поры, сменилось мужеством, патриотизмом. В ней произошел явный перелом.
— Тогда же родилось так непохожее на обычный ахматовский стих четверостишие: «Вражье знамя растает, как дым, правда за нами, и мы победим!» — подсказала Александра Ивановна. — Или ее знаменитая «Клятва», помните? «И та, что сегодня прощается с милым, — пусть боль свою в силу она переплавит. Мы детям клянемся, клянемся могилам, что нас покориться никто не заставит!» Как видите, скорбь и боль тут совсем иного порядка.
— Точно, точно, Александра Ивановна! — согласился Лукницкий. — Ахматова не хотела покидать осажденный Ленинград.
— Заставили, настояли, она не вынесла бы пыток блокады, — подхватил Добин. — Анна Андреевна возвратилась на самолете, через Москву, в светлые дни Победы. У меня тут несколько строк из свеженаписанного ею стихотворения «С самолета».
Добин вынул листок бумаги. Прочитал:
— Действительно, другая Ахматова! — заметил я. — Где же, черт побери, Зоя? Сама, можно сказать, затеяла нашу сходку и куда-то провалилась! Сядем, может, за стол?
— Нет, нет, надо подождать, — возразила Вера.
