Неужели, думалось мне после всего рассказанного Фадеевым, вслед за столь разрушительной войной возможны другие, еще более ужасные войны?! Неужели преподанный врагам мира урок будет забыт?.. Неужели в некоторых буржуазных странах вновь найдутся «Гитлеры», которые начнут опираться на грубую силу, навязывать свои порядки, свой образ жизни другим, более слабым и менее развитым государствам, решившим жить по-иному, по-своему, не как им предлагают, а как они сами того желают?.. Надо сойти с ума, чтобы во имя звериной корысти, во имя златого тельца, которого империалисты хотят вырастить в золотого быка с острыми рогами, ради стремления властвовать над всем миром, безумцам не терпится принести в жертву миллионы человеческих жизней?! В моей памяти ожили руины Сталинграда, виделись шпалеры трупов ленинградцев, погибших в блокаду… Нет! Таких правителей-людоедов, ежели они организуют вселенскую катастрофу, народы земного шара казнят как извергов рода человеческого!.. Фадеев вглядывается в жизнь: да, нужны, очень нужны фильмы, книги, вся сила прогрессивного искусства, чтобы разоблачать и разоблачать поджигателей новой войны!
Полдень. Совещание в час тридцать. В моем распоряжении еще уйма времени!
Завернул в скверик против Большого театра. Из нагретой солнцем земли тянулась зеленая трава, на деревьях уже появились молодые листья, они смотрят в синее небо, дышат воздухом весны, который проникает в них от игривого теплого ветра!.. Только хотел посидеть немного на скамейке, как вдруг увидел спускавшуюся по ступенькам театрального подъезда женщину. «Ой!.. Кажется…» Всматриваюсь: без шляпы, светлые редкие волосы… «Она! — обрадовался я. — Неужто она?»
Шагнул к ней. Но женщина уходила в сторону. Робко окликнул:
— Оля!
Не повернулась. Не услышала, что ли?
— Ольга Федоровна! — позвал громко.
Она остановилась. Посмотрела в мою сторону.
«Конечно, Берггольц!»
Мы направились друг к другу.
— Когда ты приехала? Глазу не кажешь!
— Сегодня утром. Вот достала билет на мой любимый балет «Жизель».
— Рад тебя лицезреть, Оля-Олюшка!.. Что нового?
— Ты знаешь, стихотворение о пятилетнем мальчике с оторванными руками я опубликовала еще в сорок пятом году, но до сих пор, ты не поверишь, читатели заваливают меня письмами: как зовут мальчика-героя, жив ли он, где сейчас?
— Так это же стихотворение… Ты как его назвала?
— «Пусть голосуют дети».
— Оно не может не волновать! От него замирает сердце!.. «Проклятье тем, кто там, за океаном, за бомбовозом строит бомбовоз, и ждет невыплаканных детских слез, и детям мира вновь готовит раны…»
— Помнишь?!
Ольга вплотную приблизилась ко мне и вдруг стала читать:
— У тебя не кабинет, а больничный бокс! — сказал я, оглядывая четырехметровую комнатку в квартире Пенкина, где с грехом пополам умещались небольшой с одной тумбой письменный стол, шкаф, два стула. — Повернуться негде!
— Ничего! Тесней дружба будет, — посмеивался Миша. — Лишь бы пошло-поехало, времени-то совсем мало.
После майских праздников худрук Малого театра Зубов дважды звонил Пенкину, настоятельно просил «утрясти» пьесу об обороне Царицына, о постановке которой он не переставал думать.
— Намерен самым официальным порядком переслать вашу пьесу на прочтение Иосифом Виссарионовичем. Уже в ноябре «Крепость» должна быть в театре, в Комитете по делам искусств и зачитана мною на коллективе, — торопил Константин Александрович. — Советую подумать над новым названием, чтобы в нем виделся обобщенный портрет героев Царицына. Анисимов в принципе дал благословение. Дело за вами!
Мы усердно принялись за доработку пьесы, отшлифовывали диалоги, назвали пьесу «Солдаты революции». Однако нам казалось, что еще не все сделано, что отдельные черты в характере Сталина надо раскрыть через восприятия их другими героями, а образу Владимира Ильича придать более яркий рисунок, дополнить сцены с ним социально-философскими раздумьями, уточнить речевой язык Ленина. Повседневная занятость Миши в ЦК, а меня в Союзе писателей позволяла сходиться лишь но воскресеньям, запираться в «боксе» с утра до позднего вечера.
— Так далеко не уедем, — решил Миша. — У меня на работе образуется вакуум между семью и десятью вечера. Буду с высокого разрешения выписывать тебе пропуск в ЦК (дело-то у нас партийное!). Там каждый вечер за три-четыре часа напишем больше, чем за один выходной день.
