— Верно. Людей надо перевоспитывать!
— Какие же книги давали для «перевоспитания»?
— Рассказы Глеба Успенского… Льва Толстого…
— А Библию?
— Что вы?! Я — атеист! — В глазах его мелькнул испуг.
— Обвиняемый Иосаф Зайцев!
Со скамьи медленно, нехотя поднялся костлявый старик в лаптях и поношенной кургузой поддевке. Щеки изрезаны морщинами. Козлиная бородка тряслась. Под висячими бровями бегали игольчатые глаза.
— Какие книги давал вам учитель?
— Разные… и Биб-ли-ю.
— Брешешь! — выкрикнул Семен Найденов.
Зайцев задрал кверху бороденку.
— Ничего не брешу. Собаки только брешут… Вместе читали… Что ж теперь отпираться-то? Аль запамятовал?.. Я тебе свои мысли поделял про грядущий господень суд, а ты, Семен Иудович, все про земное твердил, партийцем выставлялся!
— Больше вопросов не имею, — заявил прокурор.
— Садитесь, Зайцев!
«Как омерзительна костлявая фигура «дворянина во крестьянстве»!» — подумал я.
— Семен Найденов! На каком основании вы, в избе секретаря сельсовета, во всеуслышание заявили, что Горожанину убили Зайцевы? — задал вопрос член суда — старик с гладкой лысиной.
— Волки они…
— А Горожанкина на вас указала, что вы — волк.
— На меня?!
— Почему она на вас указала? — в упор спросил член суда.
Найденов замялся, словно боролся сам с собой. Сделал шаг вперед и, как от края пропасти, отступил назад, к скамье.
— В бреду… наверно. Мы… любили друг друга…
Захрустел пальцами, будто щелкал орехи.
— Пригласите свидетельницу Синдееву, — распорядился председатель.
Перед судом встала девушка. В ее вытянутой фигуре, в застывшем лице, в крепко сцепленных пальцах чувствовалось сильное нервное потрясение. Она отвечала на вопросы не сразу, как бы забывала слова и мучительно их отыскивала.
— Сосредоточьтесь, Синдеева, — мягко сказал председатель. — Не надо волноваться… Когда последний раз Горожанкина говорила с вами о Найденове? Что именно?.. Припомните, пожалуйста.
— В тот вечер… когда мы… из Кастрыкинского поселка на собрание… когда… Ох-х!.. Она сказала… у него, сказала, две души… два голоса… И глаза, сказала, то Сенькины… то чужие…
— Сказки это! — резко бросил Семен. — С воздуха берешь! — Он впился в нее застывшими рачьими глазами.
И Синдеева мгновенно преобразилась. Вспыхнул в ней где-то тлевший огонек. Круто повернулась к скамье подсудимых, зрачки расширились.
— Ты и твои дружки убили ее! — пылко заговорила она. — Вы готовы всех нас убить! Дай вам волю, вы спалите наши избы, всю нашу землю!.. Не выйдет по-вашему, бандиты, а выйдет по-нашему! Не жить вам с нами! Не дышать одним воздухом с нами!
Синдеева говорила так, будто выносила свой приговор. И когда из ее горячего сердца выплеснулась вся боль, она вскрикнула и медленно осела на пол.
Девушку подняли, вывели в коридор.
Семен Найденов сник. По опущенным, как плети, рукам, по съежившейся фигуре было видно, как ошеломили его жгучие слова Синдеевой.
Со скамьи подсудимых встал сын Зайцева — Сергей. Широкощекий. Низкий лоб. Отцовский хищный взгляд. Голова ушла в плечи, как у горбуна.
— Позвольте сделать признание?
Иосаф Зайцев вытянул жилистую шею, судорожно зажал в горсть бороденку.
— Слушаем вас. — Председатель подался всем корпусом вперед.
Сергей спокойно заявил:
— Убийца — мой отец.
Иосаф Зайцев вскочил:
— Граждане судьи! Он ненормальный, ей-богу!.. Прошу освидетельствовать. Болтает, чего в котелок взбредет!
Словно не слыша, Сергей продолжал:
— Сперва я стрелял. Промахнулся. Потом он. Два раза. Попал. — Сергей тупо взглянул на раздавленного его показанием отца. — Не я ненормальный, а ты и учитель! Граждане члены советского суда! — с наигранным пафосом воскликнул он. — За ними весь заговор! Они на вечеринке, за самогоном, все обсудили…
В комнате стало так тихо, словно никого в ней не было. И только торчал, как сгнивший пенек на пустыре, Иосаф Зайцев.
— Я… я — убийца! — мрачно произнес он. — Знаю: от смертного приговора не уйти… Как на духу, открываю душу. Истина от земли воссия, и правда с небесе приниче…
Он перекрестился медленно, тяжело, словно поднимал ко лбу стопудовую руку.
— Мстил!.. Мстил за землю, отнятую у меня комиссарами… за имущество, за капитал, за разбитую жизнь мою… Мстил за то, что меня, потомственного дворянина Зайцева, комиссары в мужичье обличье загнали, перед плебеями заставили пресмыкаться.
Перед судом стоял уже не плюгавый человечишка с козлиной бородкой, в лаптях и лохмотьях, а враг во весь свой рост.
Я посмотрел на других. Иуда беззвучно двигал губами… Семен сверлил глазами потолок… Сергей сжался, как пойманный в капкан зверек… Меня лихорадило. Мелко стучали зубы… Вот они, передо мной — заклятые наши враги!
— Иуда Найденов! Вы подтверждаете признание Иосафа и Сергея Зайцевых? — спросил председатель.
Иуда натужно поднялся. Его удлиненное лицо, заросшее черной, с проседью, бородой, застыло, будто высеченное из камня.
— Смерти не страшусь… Никого и ничего не страшусь, окромя бога. Ему и поведаю…
— Семен Найденов! Вы подтверждаете признание Иосафа и Сергея Зайцевых?
Семен выпрямился. Процедил сквозь зубы:
— Подтверждаю…
Потом сделал рукой неопределенный жест и в бессильной ярости крикнул:
