– Стой, пожалуйста! – воскликнула она, как думала, в последний раз, и выставила перед собой ладонь. – Прошу, не надо! Умоляю!
Диомар всё ещё стоял над нею, твёрдо держа в руке шпагу. В стене из дождя его фигура казалась расплывчатой, нереальной, как и всё происходящее. И когда Амелия поняла, что плачет, что слёзы мешают ей смотреть, она утёрла их рукавом и прорыдала:
–
И словно всё вокруг, целый мир вокруг неё замер, когда она произнесла это, когда позвала своего отца. Она так долго ждала его, так много хотела сказать, но её упрямство и его скрытность подвели их обоих к незримой опасной черте, за которой всё было укутано туманом. Амелия плакала и дрожала от холода. Ей снова было восемь лет, как и тогда отец стоял перед нею – чужой и далёкий, заинтересованный лишь своим дурацким восстанием, но не ею или Сарой, нет. Он хотел умереть тогда, не желая уйти с ними, уйти от битвы, как Джеймс Гилли, а теперь боится открыться ей. Это было ещё хуже, чем потерять сестру, чем стоять на краю обрыва с единственным желанием – прыгнуть вниз.
– Я знаю, это ты, папа! – несчастным голосом говорила она. – Пожалуйста, не делай этого. Не бросай меня снова! Я не смогу одна… я больше не могу быть такой же сильной, как ты… Я всё испортила! Я сама всё разрушила! Помоги мне… не молчи… скажи, что это ты, и что ты никогда не уйдёшь!
Мегера и старик Скрип примчались на мостик, оба в страхе, что опоздают, но могли лишь наблюдать, как один из них – капитан или девчонка – совершит непоправимую ошибку. Пиратка жестом велела старику замереть, сама наклонилась вперёд, упираясь в перила руками. Она поняла вдруг, что кое-что уже случилось, и её вмешательство ничем тут не поможет.
Когда Диомар вернул шпагу в ножны и тряхнул плечами, словно всю тяжесть мира с них сбросил, Амелия не посмела шелохнуться. Мужчина наклонился к ней, схватил за запястье, затем поставил её на ноги, но не отпустил. По шлему били капли дождя, и Амелия часто-часто моргала, чтобы увидеть хоть что-то. Когда Диомар заговорил, ей показалось, будто душу её вывернули наизнанку, растоптали и вышвырнули вон:
– Я не твой отец, Амелия! Твой отец умер, слышишь? И твоя мать умерла. Твоя семья вместе с якобитами лежит там, в земле, забытая всеми, будто их и не существовало! Пока ты это не примешь, успокоиться не сможешь. Пойми же наконец, пташка, что твоя жизнь ещё не закончилась! Хочешь летать или лежать в земле?
Амелия молчала, слёзы текли по щеках, хоть ей и не хотелось плакать перед этим человеком. Его прикосновение приносило боль, хватка была сильной и грубой, но слова резали её на части лучше любого лезвия.
– Эта пташка никогда не взлетит, если не смирится, понимаешь? Говорят, что каждому дано по его возможностям. Каждой рыбе её море. Каждому рабу его кнут. Как и каждому льву его мясо. Ты хочешь так жить? Каковы твои возможности, моя дорогая? А ведь вопрос в том, кем будешь ты: львом или мясом.
Он отпустил её руку и отступил. Амелия, будто кукла, безмолвно наблюдала за каждым его движением. Её сердце молчало, а мысли путались.
– Возвращайтесь домой, леди Стерлинг, – вот и всё, что сказал Диомар перед тем, как уйти.
Когда к ней бесшумно подошла Мегера – тоже промокшая и совершенно угрюмая – Амелия стояла неподвижно. Она смертельно устала и желала только одного – уйти, спрятаться. Мегера подобрала с палубы меч, осмотрела его, любовно проведя по ребру клинка рукой и покачала головой, как от досады. Однако сказала она не то, чего Амелия ожидала услышать:
– Я не знаю, что именно ты сделала с ним, но знаю, что как прежде уже не будет. Ты думала, что Джон МакДональд выжил, стал пиратом и нашёл свою дочь, от которой спрятался за шлемом? Ох, пташка… ты ошиблась, но поверь мне: ты будешь рада, что Диомар не твой отец, едва окажешься в его постели.
Тогда ей было всё равно. Тогда ей не хотелось придавать значение словам помощницы капитана. Амелии просто хотелось вернуться
Глава 18. Терзания
«Со всех концов Земли явилось спасение от Бога». Псалом 98:3
***
В каюте капитана, при всех зажжённых свечах вокруг стола и по углам, царила такая давящая полутьма и такой ощутимый холодок, что Мегера сто раз успела пожалеть, придя сюда этим вечером. Диомар сидел за столом и в полнейшем молчании выслушивал её доклад. Ничего примечательного, лишь будничное донесение о делах на галеоне. Но женщина, бросая украдкой взгляды в его сторону, с расстояния чувствовала нервозность, беспокойство и даже злость, хотя внешне он пытался ничем себя не выдать. Последнее время он довольно часто злился и раздражался. Пираты в негодовании старались избегать с ним лишних встреч, но Мегера догадывалась о том, чего им, грубиянам и неотёсанным мужланам, было не понять.
