— Да, — подхватила она. — Долой!
Стая скворцов разом вспорхнула и с криками улетела прочь.
Они качались, они улыбались, цепи скрежетали, а их мысли катились дальше.
— Девушка… — начала было Сильвия.
— Девушка?
Она засмеялась. И поняла, что не знает, как рассказать. Она просто качалась и смотрела вперёд, за холмы, в небо.
— Да, — сказала она, — жила-была девушка, вот и всё.
— Так начинаются сказки. Или песни.
Он запел.
Он раскачался сильнее, и качели поднялись выше, скрипя и скрежеща.
Он захихикал.
— Называется «Баллада о Сильвии Карр», — пропел он и добавил: — Жизнь всегда можно спеть.
— Пой, — сказала она.
Он расхохотался.
— Может, вся твоя жизнь — баллада! И вообще жизнь любого человека — баллада. И если подобрать правильные слова и мелодию, люди будут петь её вечно!
Он запел:
Его песня вместе с их хохотом взмыла вверх, как вихрь, над деревней, над холмами и унеслась в безбрежное небо.
Взад-вперёд качались они. Вверх-вниз.
Скрип-скрип. Вжик-вжик.
Взад-вперёд, взад-вперёд.
Взад-вперёд, вверх-вниз.
Скрип-скрип. Вжик-вжик.
—
Ужинала она в тот вечер у Габриеля.
Энтони готовил рагу. Красное месиво — помидоры, лук, свёкла и горох — булькало в чёрном котле, источая чесночный аромат. Вот он насыпал туда перец. Вот поставил в духовку противень с огромными картофелинами.
Запахи еды сшибали с ног.
Колин расставлял на столе тарелки и чашки, раскладывал ножи и вилки, а ноги его словно танцевали под какую-то рок-музыку, которую слышал только он.
За каминной решёткой горел огонь.
Сильвия сидела на диване перед камином. С Габриелем. В руках у него были ручка и блокнот. Он писал, зачёркивал, смотрел в пространство, закрывал глаза, вздыхал, прищёлкивал языком, качал головой, снова строчил, смеялся, снова вздыхал, снова писал, зачёркивал, писал…
— Хочу быть птицей, — сказал он.
— Птицей?
— Ага. Им не нужно сочинять песни, они просто поют. Просто открывают клюв, и из него льётся музыка.
Он вытянул губы. Свистнул.
— Раз и готово!
Он снова засмеялся.
— Хочу я в небо взмыть, как птица, — произнёс он. — Вполне себе начало песни, да?
Из огня с треском вылетели искры. Сильвия их затоптала.
Мама позвонила на местный телефон.
И сообщила, что с Малкольмом вроде обошлось. Он уже намного спокойнее. Конечно, покончить с собой он на самом деле не хотел. Просто сигналил: нужна помощь. Она пока побудет в городе, с ним рядом.
— Кстати, отец звонил, — сказала она.
— Папа? Где он?
— У чёрта на куличках. В Риме! Фотографирует скворцов, жрёт спагетти и снова намылился в Сирию.
— В Сирию?
— Дурак.
— Ох, мам…
— Не умнее Малкольма и… остальных. Как у тебя дела?
— Очень хорошо. Энтони готовит рагу.
— Чудесно. Передай-ка ему трубку.
— Кому? Энтони?
— Да. На пару слов.
Она окликнула Энтони, отдала ему трубку.
Энтони сразу заулыбался.
— Да-да, она в порядке. Глупости, Эстелла. Ты бы моих тоже приютила.
Он тихонько рассмеялся, сказал «до встречи» и вернул трубку Сильвии.
Голос у мамы помягчел.
— Может, останешься сегодня у Энтони? — предложила она.
— Может, и останусь, — сказала Сильвия, но знала, что не останется.
Ей и дома хорошо.
— Не волнуйся, мам, — сказала она. — И о папе не тревожься.
— Ладно. Не буду.
— Я тебя люблю.
— А я тебя. Спи спокойно, дитя.
— Договорились. Спок-ночи.
Она снова села на диван. Габриель всё строчил в блокноте.
Остановился, пропел себе под нос.
Она пыталась разобрать слова. Но не могла.
Он ей улыбнулся.
— Сложится, — пробормотал он.
Потом он куда-то ушёл, а вернулся с фотографией.
— Это она, — сказал он.
Темноволосая женщина в джинсах и клетчатой рубашке смеялась, прикрывая глаза от солнца.
— Красивая, — сказала Сильвия.
— Была, да. И останется. Её звали Ребекка.
— Ты на неё похож.
— Ага. Похож.
Он вздохнул.
— Вот и всё, — сказал он.
Он отложил фотографию.
На диване уютно, от камина идёт тепло. Он сидел совсем близко. Их бёдра и плечи соприкасались.
Им дышалось легко и свободно.
Он напевал. Её мысли блуждали. Но непременно возвращались к той девушке, к её нереальной реальности.
— Налетай! — сказал Энтони.
Они уселись за стол.
