Но вот эти остатки мяса уже не соскрести.
Она снова окунула крыло в кипящую воду.
И надавила палкой, чтобы не всплывало.
Одна минута, две минуты, три, четыре.
Остатки мяса отпали, остались в кипящей воде.
Она снова подняла крыло. Снова поскребла. Крыло теперь представляло собой единую связку костей, горячих, бледных, обесцвеченных. От них шёл пар.
Их положили сохнуть на стол рядом с перьями.
— Крыло — это рука, — сказал Габриель. — Точно как у нас. У птиц тоже есть плечо, и, соответственно, это плечевая кость. А вот локтевая…
Ничего себе! Она же это проходила по биологии! С мистером Аткинсоном!
Она протянула руку, коснулась кости.
— Это лучевая. А это локтевая! — Она схватила свою руку, нащупала кость под кожей и плотью. — Кости канюка совсем как у человека.
— Но они полые, — сказал Габриель. — Поэтому птицы лёгкие и могут летать.
— Да.
Она снова дотронулась до костей.
И представила, как хлопают крылья, поднимая птицу в воздух.
Она широко раскинула руки и засмеялась, представив на них перья.
Птичка Сильвия.
Канюк Сильвия.
— Каждая кость — это полая кость, — сказала она. — Каждая кость — музыкальный инструмент.
— Вся птица — музыкальный инструмент, — сказал Габриель.
— Это так красиво! — сказали они вместе.
И засмеялись, глядя друг другу в глаза.
Она вздохнула. И задумалась. Какую же выбрать кость?
— Возьмём локтевую, — решила она. — Вот эту.
Локтевая кость была длиннее плечевой и одной длины с лучевой, только шире.
Сильвия взяла в руку нож. Попыталась отделить локтевую кость от локтевого сустава. Задача сложная, особенно с непривычки. Скребок соскальзывал.
Этак она, чего доброго, сломает, а не отрежет кость. Стоп. Сейчас нельзя напортачить. Нельзя всё испортить. Не для того канюк лишился крыла.
— Погоди, — сказал Габриель. — Попробуем по-другому.
Он метнулся в сарай и принёс оттуда небольшую пилу-ножовку. Почти новую. Тонкую, с острыми стальными зубчиками.
Сильвия взяла пилу.
И принялась пилить — медленно, осторожно.
Она чувствовала, что достаточно чуть нажать — и готово. Но так тоже нельзя. Неправильно.
Она отложила пилу и снова взялась за древний нож.
— Надо сделать, как делали они, — шептала она. — Иначе нет смысла.
Она закрыла глаза. Вдохнула поглубже. Нож точно слился с её рукой. А сама она… Она была сейчас той девочкой, которая мастерила свою флейту пять тысяч лет назад.
Она снова начала пилить локтевую кость возле локтевого сустава.
Рука её двигалась взад-вперёд, и остриё древнего кремнёвого ножа ходило взад-вперёд по поверхности кости.
Она даже дышала медленно, размеренно и не давила на нож — пусть режет сам, он знает, как надо.
Да. Сработало. Камень медленно прорезал кость насквозь.
Она снова вдохнула, расслабилась и снова начала резать, на этот раз около запястья.
Да. Получилось.
Она отделила локтевую кость от крыла.
Кость была слегка изогнута. Чуть длиннее её ладони и чуть толще большого пальца.
Такая сильная. Такая хрупкая.
Она подняла её и увидела небо — свет свободно лился сквозь кость.
Она вздохнула.
Что за странное чувство? Или она внезапно утратила способность чувствовать? Перестала быть Сильвией? Вообще перестала быть? Она тряхнула головой, призывая себя вернуться.
Снова погрузила кость в воду, чтобы кипяток убил любую заразу.
Вытащила.
Положила на стол — остывать и сохнуть.
— Мы сошли с ума, — пробормотала она.
— Да, — сказал Габриель.
Она поднесла кость к губам. Дунула. Никакого звука, разумеется, не вышло.
Они положили рядом ту кость, на которой играл Габриель. Сравнили. Ага, нужен мундштук, и он должен быть скруглён и обточен.
Она вспомнила блокфлейту из своего детства.
Габриель принёс напильник.
Металл? Она покачала головой.
Нашла на земле плоский камень. Он-то и будет её напильником. Она медленно сгладила-скруглила один конец кости.
Снова дунула. Воздух легко прошёл насквозь. Но звука по-прежнему не было.
— Не хватает дырок для пальцев, — сказала она.
Она стиснула нож в ладони, вздохнула, прижала остриё к кости и принялась вращать осторожно… нет, ещё осторожнее, чтобы не расколоть эту хрупкость. Руки, пальцы и разум работали слаженно, будто какое-то необъяснимое чутьё подсказывало ей, что и как делать.
Кончик ножа уже глубоко, не выскочит.
Поворот.
Ещё глубже.
Образовалось отверстие. Она чуть расширила его ножом, зачистила края скребком, отполировала камнем.
Снова погрузила кость в кипяток. Придержала палкой.
И опять забыла, кто она такая и где находится.
Достала.
Дала кости остыть.
Поднесла к губам, дунула.
Ничего. Только звук самого выдоха.
Присмотрелась, вспомнила свою блокфлейту, сравнила с полой костью Габриеля. Представила свистульки, кларнеты, гобои.
— Мундштук должен быть поуже, — прошептала она. — Чтобы воздух сфокусировался, а потом вырвался на свободу.
— Как при свисте, — сказал Габриель.
Он чуть вытянул губы и свистнул.
Оба улыбнулись.
Рядом на дереве пела птица: из её горла, из клюва вырывались звуки.
Они задумались.
Под деревом валялись сучки и веточки.
Она взяла в руки сучок, осмотрела.
Не то.
Другой. Ещё один.
Наконец выбрала, содрала кору и отрезала короткий, не больше сантиметра, кусок.
