Вот они: давние виды моря и гор, городские пейзажи. Волны разбиваются о причал в Тайнмуте; зимородок — яркой вспышкой в утреннем тумане, а в клюве у него рыба; национальный парк «Йоркширские долины»; туча скворцов над Даремским собором; прекрасный Ньюкасл с его крутыми извилистыми улочками, переулками и мостами; заплывший в реку тюлень, а над ним, на набережной, танцует полураздетая пара.
Всё так красиво. Всё замерло навек.
Папа говорил ей, что фотография — это пойманное мгновение.
Подумай, говорил он, сколько таких мгновений есть во времени.
И добавлял, что фотография — это мимолётный взгляд в вечность.
Она не понимала, о чём он, но ей нравилось смотреть на фотографии вместе с ним. Он их сотворил, а сам был рядом — большой, тёплый, с добрым голосом.
— Зачем? — спросила она маму в то утро. — Зачем ты это делаешь?
— Не знаю. Может, наклею… Может, наклею их тут и уберегу его. Ну вдруг?
— На днях ты говорила, что даже думать о нём не хочешь.
— Иногда не хочу… Безумец он, вот кто.
Фотографий был целый ворох. На многих они втроём, конечно. А вот Сильвия — начиная с УЗИ в утробе матери, потом младенец, малышка, девочка, подросток, её тело меняется, и лицо меняется, но всё же это одно лицо — его пойманные мгновения.
Вскоре пошли более известные, более страшные фото — те, что он снимал на её памяти, в её подростковом возрасте.
Вот война: взорванные здания, разбитые статуи, обугленные трупы, плачущие окровавленные дети; молодая женщина сдвигает платок, показывает обезображенное лицо.
— Почему он так переменился? — шёпотом спросила Сильвия.
Но она заранее знала ответы — и папины, и те, что даёт мама.
— Он уверен, что наконец повзрослел. От долгого смотрения в объектив. Постиг устройство мира — каким этот мир был и какой есть. Он считает, что в основе всего лежит ужас, а его работа — этот ужас разоблачить.
— Но он неправ, — сказала Сильвия. — Не надо ему больше смотреть в объектив. Или пусть наведёт его на меня, на Максин, на детей, которые танцуют или протестуют. Папа просто ослеп. Ему стоит поучиться у нас. И нет, он не повзрослел. Мир лучше, чем он думает!
Вот фотография, которая попала во все газеты: Донован Карр в бронежилете сидит среди дымящихся стальных руин в Сирии со стальным шлемом на голове, фотоаппаратом в руке и с улыбкой на лице. Словно ему всё пофиг.
— Любимый человек, — сказала мама. — Глупый и безрассудный.
Через несколько мгновений после того, как был сделан этот снимок, начался авиаудар. Папа не был их целью. Но он едва не погиб. Неделя в госпитале в Бейруте, потом месяц в больнице Фримена в Ньюкасле, а после — долгие месяцы психо- и физиотерапии. И обещания, что урок усвоен, что он больше на фронт ни ногой. Пустые обещания. Едва выздоровев, он снова устремился в зону боевых действий.
Сильвия вспомнила и содрогнулась.
Особенно страшны были их ссоры.
Он говорил, что в гибели, в войне есть какая-то красота.
Мама сейчас вспомнила ровно о том же самом.
— Ишь, выдумал! Красота на войне! — процедила она сквозь зубы.
Она поставила банку с полевыми цветами на полку под фотографиями.
— Вот где красота. Вот где правда, — сказала она и, склонившись к цветам, прошептала: — Верните его живым.
— Ага, чтобы ты сказала ему, что уходишь? — спросила Сильвия.
— Ты о чём?
— Ты ведь хочешь развестись?
— Я не готова обсуждать это с дочерью.
— Не готова? Почему? Ты же хочешь его бросить, так?
Мама отвернулась.
— Да. Нет. Возможно. Сильвия, ты понимаешь, как трудно жить с человеком, который ищет гибели?
Сильвия вздохнула. Да, она видела, что он ищет гибели, но она им гордилась. Просто ему, как многим якобы взрослым людям, надо измениться.
Надо учиться у молодых.
— Максин! Максин! Это ты!
В тот же день, позже. Она поднялась выше, чем поднималась до сих пор. На скалу, на самую вершину. Да ещё на цыпочки встала. Вон тот плоский тёмный край на горизонте под пустой синевой — это же море!
И телефон. Каким-то чудом тут, наверху, он заработал.
— Максин!
— Ну я, — ответила Максин. — Кто ж ещё?
— Максин, связь ужасная. Рассказывай, пока не прервалась!
— Ну… с чего начать?
— Всё рассказывай!
— Чего кричишь-то? Да с таким надрывом. Ты там всего пару дней.
— Всё хорошо. Я уже привыкаю. Давай. Рассказывай. Быстрее.
— Ну… концерт прошёл хорошо. Микки, конечно, супер… — Голос Максин стих, затрещал, замер, зазвучал снова. — А потом все завалились к моему…
— К твоему?
— …всю ночь болтали, пили…
— Кто? К кому?
Связь пропала окончательно.
Сильвия обошла всю скалу, размахивая телефоном, как волшебной палочкой.
Связи нет.
Она наставила телефон на горизонт и сделала снимок.
Связь прорезалась.
— …а сегодня все идём в бухту Каллеркоутс и…
Снова тишина.
— Максин! Максин!
Она взмахнула телефоном-палочкой, раздвигая тишину.
— Я тебе фото пришлю!
Нажала «отправить».
Ещё раз, ещё.
Шиш. Бесполезняк.
— Проклятое место!
Она кричала. Вопила. Всё громче и громче. Впустила в лёгкие этот бескрайний северный воздух и завыла.
Как же здорово выть, заполняя пустой воздух звуком, самой собой, криком Сильвии Карр.
Она топнула ногой.
Бам-бам. Бум-бум. Бух-бух…
