Она захохотала — вслух, громко, сколь возможно громко. Как прекрасен этот звук, этот хохот, который вырывается из неё и заполоняет всё вокруг!
Она кричала и вопила. Она — зверь. Как здорово вырваться на свободу вместе со своим криком и хохотом, чтобы тебя слышали только птицы, овцы и насекомые, что бегают, ползают, жужжат среди вереска и травы. Как здорово быть не в городе, а здесь, среди этой шири и пустоты, быть совсем одной.
— Я Сильвия! — кричала она в эту необъятность. — Я вою! Я зверь! Это я!
Потом слова кончились — она просто орала, вопила, хохотала, пока крики, вопли и хохот тоже не иссякли, а сердце не утихомирило свой бешеный стук.
Она стояла одна на высокой скале, широко улыбалась и говорила себе:
Потом, затаив дыхание, присела и погладила тёмную каменную поверхность под ногами. Кое-где на скале росли лишайники и мох, но были и отметины. Выемки, ложбинки, круги, дуги и переходящие друг в друга спирали. Она провела пальцами по причудливым узорам.
А они закружились-закольцевались под её взглядом.
— Странное место, — прошептала она. — Странное, как безумная Сильвия Карр.
Она всё водила пальцем по этим узорам — таким странным, таким прекрасным.
Голова кружилась.
Звякнул телефон.
Сообщение от Максин.
«Капец, Сильвия, без тебя тоска! Так пусто!»
Обратный путь лежал через вересковую пустошь. Кружение и дрожь внутри не утихали. На холме, заметив её, на миг замерла семейка оленей. Замерла — и тут же зашагала дальше, беззаботно и непринуждённо. Тут их мир. Их лес. Вон он, такой густой, такой непроходимый, такой бесконечный.
Земля холмилась, и тёмные деревья — хотя все они были одинаковой высоты — то вздымались, то опускались вместе с землёй. Эта волна прерывалась лишь вдали, у неподвижного, чёрного, каменно-мёртвого озера.
Раздался грохот — ровно такой она слышала накануне. Взрыв?
Ерунда. Глюк.
Она сорвала травинку. Дунула. И на этот полусвист-полуписк отозвался кроншнеп.
В небе — так высоко, что почти не разглядеть, — заливались крошечные жаворонки. Их песня напомнила ей Ньюкасл и широченный луг почти в самом центре города. Буквально на прошлой неделе они с Максин сидели там на зелёной металлической скамейке, а над головами у них заливались жаворонки. День выдался тёплый. Они сидели тесно-тесно, держались за руки и шептались о том, что будут делать, когда вырастут, когда закончится учёба и начнётся взрослая жизнь.
Они знали, что загадывать наперёд бесполезно, но трепетали от волнения и страха.
Что, если будущего вообще нет?
В смятении и сомнении они бормотали про охваченную пожарами планету, про голод, войну, смерти, про ужасных взрослых неудачников, которые всю жизнь наступают на те же грабли. А ведь когда их родители были молоды, всё было иначе. Сильвия и Максин сжимали кулаки и обещали друг другу, что никогда не отступятся: они будут протестовать, бороться!
В какой-то миг они почти впали в отчаяние. Но солнце так красиво освещало луг, и жаворонки пели так сладко, и Сильвия с Максин прижимались друг к другу так тесно, такими прекрасными телами, так по-родному уютно, а ещё рядом были такие надёжные друзья и семьи, что возмущённый разум их успокаивался, биение сердец утишалось, а души взмывали вверх, к поющим жаворонкам. Юность побеждала: вопреки всем сомнениям и всем ужасам сердца их полнились любовью и нежностью друг к другу и изнывали от желания исправить этот мир.
— Ты ведь останешься здесь? — спросила Максин. — Или тоже уедешь, будешь скитаться по земле, как он?
— Мы почти все разъедемся, — сказала Сильвия. — Но останемся друг у друга в душе, будем петь и слышать друг друга. Всегда, где бы мы ни были.
Теперь, в далёком Нортумберленде, она прикрывала глаза ладонью от солнца и пыталась разглядеть птиц. Наконец ей это удалось: чёрные как смоль точки парили высоко над ней и над своими гнёздами, что лепились к земле. Птицы пели. Пели.
— Эй, жаворонки! — крикнула она. — Отнесите мою песню Максин. А мне принесите её песню.
Но вдали показался самолёт, а следом ещё один — эти ужасные создания бесшумно неслись по величественной шири неба.
Она грозила им кулаками.
Она метала в них невидимые ножи.
Она стреляла в них из невидимой базуки.
Она изрыгала проклятия.
Пока она кричала, самолёты развернулись — словно в ответ, словно увидели-услышали-почуяли её ненависть — и понеслись на неё двумя стрелами: чёрными, остроносыми, странно совершенными, они летели так низко, что, казалось, можно до них дотянуться, дотронуться… А она всё изрыгала проклятия, не в силах остановиться, не в силах опустить кулаки, и вот наконец сотрясся от рёва воздух, и задрожала земля, и ей пришлось наклониться и зажать руками уши, чтобы защитить их, а вместе с ними — свою тоскующую душу.
Суббота, вечер. В клубе концерт народной музыки. Сильвия идти не захотела.
— Скучная древнючая музыка, — сказала она. — Скучные древнючие люди. Скучное древнючее место.
