Две недели спустя Жоан Дольгут прислуживал в заурядном ресторанчике неподалеку от порта, получая в качестве оплаты еду и постель. Немного придя в себя, он с началом осенних дождей решил испытать удачу... и удача ему улыбнулась. На проспекте Хосе Антонио Примо де Ривера он нашел свое место. Приятная внешность и навыки, приобретенные в «Карлтоне», помогли ему получить работу в лучшем отеле Барселоны — в «Рице». Он снова стал официантом в роскошной гостинице, но не совсем таким, как раньше. Жоан сторонился общения с кем бы то ни было, жизнерадостность и оптимизм наивного мальчишки испарились, на смену им пришла грусть, больше свойственная людям пожилым, которая и осталась с ним до конца жизни. Разбитые грезы отучили его с надеждой смотреть в будущее.
Республиканский пропуск лежал в потайном уголке вместе с реликвией краткой юности — серой тетрадкой, хранящей историю любви. Жоану Дольгуту судьба преждевременно выдала аттестат зрелости.
И Соледад Урданета в Боготе изменилась до неузнаваемости. Отрочество пролетело, едва задев ее крылом. Ее сердце состарилось вмиг, на всю жизнь искалеченное несбывшейся любовью. Она так и не узнала, как близко был ее пианист и на какие уловки пошел отец, чтобы выдворить его из страны. Дни бежали один за другим, как страницы книги, которую листают, не вчитываясь. Родители воспринимали ее замкнутость как долгожданное взросление: наконец-то в семье Урданета Мальярино воцарился мир. На самом же деле Соледад просто решила максимально ограничить свое взаимодействие с окружающими. Все, включая Жоана, наказали ее самой страшной пыткой: оставили в живых. Она не сумела его возненавидеть, даже уверившись, что никогда не получит ответа на свои письма.
Когда изображение на снимке окончательно стерлось от поцелуев, она отнесла в проявку один из негативов, принесенных воздушным змеем Жоана на покидающий Канны корабль. Эту фотографию Соледад никогда не целовала, чтобы не портить, только смотрела на нее подолгу. Дорогую реликвию она хранила вместе с ржавым проволочным колечком, платьем, которое было на ней в день первого поцелуя в Каннах, куском коры с вырезанными инициалами в сердечке и собственной косой, отрезанной как дань памяти погибшему счастью. (Родители усмотрели в ее желании постричься всего лишь следование законам моды.) Сокровища ее лежали спрятанные в шкафу, и все постепенно забыли о каннском «инциденте». Все, кроме Соледад.
Девушка целиком посвятила себя пению, и «Аве Марию» в ее исполнении стали называть чудом певческого искусства. Она неизменно распугивала ухажеров, которых подбирал ей Бенхамин. Отец даже заподозрил ее в намерении уйти в монастырь, что никак не вязалось с его планами удачно пристроить дочь замуж и спокойно дожидаться момента, когда можно будет передать внуку по наследству свое дело и немалое состояние.
О летних путешествиях даже разговоров больше не заводили. Было принято негласное решение с ними покончить. Во-первых, следовало избегать повторения каннской истории, во-вторых, мировая война отнюдь не способствовала увеселительным поездкам. Теперь семья проводила каникулы в поместьях, рассыпанных по всему департаменту Кундинамарка.
В восемнадцать лет Соледад Урданета благодаря своей загадочной красоте — фарфоровому совершенству черт, оттененному неизменной печалью, — была избрана королевой красоты среди студентов. Бенхамин Урданета позаботился о том, чтобы все светское общество Боготы явилось чествовать его дочь. Пышная церемония коронации проводилась в Театре Колумба, специально арендованном для торжества. Звуки оркестра, длинные платья и драгоценности, приветствия и аплодисменты — местная аристократия почитала себя хранительницей лондонских традиций. Соледад держалась поистине Снежной королевой, не присоединяясь к взрывам смеха, демонстрируя фотографам свою самую прекрасную ледяную улыбку и раздавая автографы млеющим от восхищения поклонникам. Бенхамин любого из них готов был принять в качестве будущего зятя — все эти юноши принадлежали к старейшим знатным родам столицы.
Но Соледад никто не нравился. Зато ее благочестие росло на глазах. Покончив с королевскими обязанностями, она целиком сосредоточилась на церковном пении. Одного Господа желала она славить своим несравненным голосом и вскоре превратилась в самое знаменитое сопрано кафедрального собора.
Месса стала чем-то вроде изысканного воскресного концерта, и церковь переполняли прихожане — в основном молодые люди, околдованные певицей. У иных от одного ее вида случались приступы слез и обмороки. Зависть и ревность старых дев и замужних дам не знали границ: в лице Соледад они обзавелись непобедимой соперницей. Из-за ее постоянных отказов некоторые мужчины начинали крепко пить. Свет единодушно решил, что за всю свою историю Богота не порождала более капризной красавицы.
