Она узнала его сразу же. Он переходил улицу плавной походкой, шаркающей, но все еще изящной. Редеющие седые волосы, растрепанные весенним ветерком, делали его похожим на художника с Монмартра, заблудившегося в поисках вдохновения. Ни лысина в пигментных пятнах, ни потухшие глаза не помешали ей узнать его — не глазами, но сердцем. У него был отсутствующий взгляд и усталый вид человека, идущего в никуда. Соледад не находила в себе сил произнести его имя, боясь, вдруг это не он, вдруг он не обернется, боясь напугать его своим невзрачным старческим обликом. До последнего оттягивала она встречу, которой так упорно искала.
Она решила, прежде чем подойти и завязать разговор, понаблюдать за ним несколько дней. Каждое утро она усаживалась на скамеечку напротив его дома, кутаясь в синюю шаль и пристроив на колени сумочку из крокодиловой кожи, доставала кулек с хлебными крошками и кормила воробьев, стаями слетавшихся на угощение. День за днем она наблюдала за буднями квартала, пока не выучила наизусть не только распорядок дня Жоана, но и всех его соседей, которые совершенно не замечали присутствия никому не знакомой старушки.
Она уже знала, что Жоан никогда не спускается вниз ни утром, ни в обеденный час. Ровно в половине пятого пополудни он выходит на прогулку в своей серой короткой куртке, повязав платок вокруг шеи. Бездумно шагает по улице Архентериа, сворачивает на Виа Лайетана, спускается по ней до конца, потом идет дальше, к берегу, где садится на волнорез и проводит весь вечер, глядя на море. Только когда буйный закат угасает и солнце опускается за горизонт, Жоан покидает причал. На обратном пути он заходит в «Солнечный колос», покупает батон хлеба, затем возвращается домой и не показывается больше в течение суток.
Этот вечер благоухал хлебом и жизнью. Соледад Урданета вошла в пекарню. В печи подрумянивались багеты, и Жоан подошел к прилавку купить себе один. Услышав его голос, Соледад оцепенела. В точности те же мягкие интонации, что и во времена их юности.
Катаракта не помешала ей заглянуть в его глаза, проникнуть в их глубину. Те самые глаза — зеленые, озорные. Взгляд, неподвластный времени. Но Жоан смотрел на нее и не видел — как на случайную прохожую, зашедшую купить хлеба к ужину. Он никак не ожидал ее встретить, потому и не узнал. Соледад Урданета, чей образ он бережно хранил в душе, была жизнерадостной девочкой, нежной и звонкоголосой, пахнущей свежестью и дикими розами. Да и этот образ под бременем горестей и невзгод почти совсем уже стерся. И вот теперь, когда она смотрела на него, ему и в голову не приходило как-то отреагировать. Он позабыл, как одним взглядом они говорили друг другу все, что не решались сказать словами. Ему пришлось бы слишком долго копаться в воспоминаниях, чтобы осознать, кто перед ним.
— Жоан? — тихо промолвила Соледад, старательно подчеркивая свой акцент. Своеобразный, мелодичный акцент колумбийской девушки.
Молча он присмотрелся к ней, в одно мгновение преодолевая десятилетия, отделявшие его от этого ангельского голоса, отбрасывая мертвые, безликие годы, разрывая покровы забвения...
— Соледад?..
Глядя в окно поезда, Жоан Дольгут прощался со своей страной, считая убегающие назад телеграфные столбы. Птицы, нахохлившиеся на проводах, казались ему бесконечными строчками вопросительных знаков и многоточий. Он покидал родину впервые в жизни и не по своей воле.
Дым паровоза висел над горизонтом, словно окутывая туманом все, что осталось позади. Отец устроил Жоану побег, и он — почтительный и послушный сын — бежал. До сих пор у него не было времени ощутить страх... до этого самого момента. Механический перестук колес начинал действовать ему на нервы. В монотонном тарахтении мальчику слышался назойливый вопрос: 'Ты куда, ты куда, ты куда?», — и он не знал, что ответить. Он пытался занять себя, разглядывая лица пассажиров, угадывая их профессии, пересчитывая картонные коробки и деревянные ящики, беспорядочными кучами сваленные на полу. Когда поезд останавливался пополнить запасы воды, Жоан пользовался случаем, чтобы осмотреть вагоны первого класса. Непринужденно прогуливаясь по проходам, он с любопытством заглядывал через приоткрытые двери из матового стекла в купе с удобными диванчиками. На полках красовались роскошные кожаные чемоданы, так непохожие на пыльные тюки в третьем классе. В этих вагонах все выглядело иначе. Женщины в нарядных летних шляпках вели беседы и беззаботно смеялись, словно не было в мире никакой войны. Солидные мужчины в безукоризненных костюмах курили сигары и обсуждали все на свете, за исключением политики. Эти пассажиры жили своей жизнью, непонятной Жоану. Хотя война уже началась, он чувствовал, что началась она только для таких, как он. Возвращаясь в свой вагон, он снова видел перед собой неприкрытую нищету и полные тревоги глаза попутчиков.
