Начался дождь, но они продолжали целоваться, пока не промокли до нитки. Они чувствовали себя юными, свободными, обезумевшими от любви под ночным ливнем... А что, если пойти теперь гулять? А если спеть хором? А если разбудить всех жителей района и рассказать, как они счастливы?
— Потанцуем? — Не обращая внимания на протесты ноющих костей, Жоан обхватил Соледад за талию и начал напевать ей на ушко.
— Не уверена, что помню, как это делается. — Соледад обняла его за шею.
— Просто ни о чем не думай.
Она закрыла глаза и закружилась с ним в танце. Голос Жоана превратился в целый оркестр, где соло на фортепиано исполняли капли дождя.
В эту ночь оба не спали; оба, каждый у себя, мечтали о том, как они заживут вместе. Музыка не умолкала, сопровождая их грезы наяву.
Они сделались единым существом. По утрам встречались у Жоана в Борне и расставались только поздно вечером, скрываясь от посторонних глаз, и в особенности от Кончиты Маредедеу, неусыпно следящей за каждым шагом всех соседей.
Вскоре они открыли для себя одно из величайших чудес любви — разделять стол, преподнося друг другу национальные деликатесы. Иногда Соледад приходила, нагруженная сумками, с рынка и поцелуями выгоняла Жоана из кухни, чтобы потом побаловать его супом ахиако, санкочо или пирожками по особому колумбийскому рецепту. А порой он угощал ее каталонскими блюдами, такими как эскуделья или свиные колбаски с белой фасолью, заставлявшие ее жмуриться от удовольствия. Когда позволяли средства, они приглашали в ресторанчик «Ла Фонда Антиокенья» Клеменсию Риваденейру, которую попросили быть посаженой матерью на свадьбе; там Жоан всерьез пристрастился к бандеха пайса, любимому блюду Соледад и Клеменсии.
С течением времени они заполняли пробелы прошлого, часами рассказывали друг другу о своей жизни, обмениваясь целомудренными ласками. Из выстраданных фраз сплеталась повесть о страданиях двух людей. Жоан рассказал о разговоре с ее отцом в «Карлтоне», она — о насильственном карантине в номере. Он — о своих безответных письмах, об отчаянии и напрасном ожидании, она — о его фотографии, об одиночестве и безысходности. Он — о своем злополучном путешествии через океан в Колумбию, она — о страхе перед отцом. Он — о Ниньо Сулае, о Нью-Йорке, о безбилетном плавании, она — о пустоте будней, о разрыве с кузиной Пубенсой, об угрозе монастыря. Он — о тюрьме в Картахене, о своем побеге, о речном пароходе, о знакомстве по пути со студентом, которого много лет спустя он узнал, увидев фото нобелевского лауреата. Она — о том, как отпугивала претендентов на ее руку, которых каждую неделю приводил в дом отец. Он — о прибытии в Боготу, о ночном холоде и позорном изгнании, о незабываемой сцене, когда она шла к нему, а его уводили в наручниках как вора. Жоан описал свое возвращение в Барселону, свою боль, поиски работы, черную тоску, когда выяснилось, что он снова потерял ее; свадьбу с Трини, рождение сына, встречу в универмаге и свое смятение, и ревность, и ночной уход из дома. Говорил он и о рождении мертвой дочки, о смерти жены, об отречении Андреу, о долгих годах, прошедших среди деревянных опилок и стружек... А напоследок поведал о воссоединении со своим «Бёзендорфером», роялем мадам Тету, и о чудесном обнаружении ее послания на обратной стороне «фа».
— Как будто альбом нашей жизни листаем... Жоан, а ты никогда не задавался вопросом, что будет после нас?
— Прекрасный закат. Великое таинство, когда, достигнув самой глубины, погружаешься в ничто, которое есть все.
— А куда денутся воспоминания о том, что мы пережили вместе?
— Ты когда-нибудь видела, как умирает роза? Тихо опадают лепестки, капли красного шелка и слез орошают землю... Потом появляется зеленый бутон, и та же роза заново расцветает в новой розе. Ничто не исчезает, моя воздушная фея. И мы не исчезнем, даже когда нас уже не будет на земле.
— Ты боишься смерти?
— Нет, ведь я, кажется, почти всю жизнь был мертв. А ты?
— Теперь, когда я тебя нашла, не боюсь. Я боялась умереть, так и не увидев тебя снова.
Во взгляде Жоана светилась нежность.
— А я боюсь одного: сломаться в твоих объятиях. У меня уж не кости, а одно название.
— Обещаю не обнимать тебя слишком крепко.
— Вот еще! Это будет самая сладостная боль... — Он притянул ее к себе.
— Тогда давай оставим разговоры о смерти и поговорим о жизни.
Жоан Дольгут встал.
— Закрой глаза и жди меня, — попросил он, ушел в спальню, принес оттуда что-то и спрятал в клавиатуре рояля.
Затем взял Соледад за руку, подвел к инструменту, усадил и позволил открыть глаза. Когда он снова поднял крышку, в отверстии на месте недостающей клавиши что-то блестело. Кольцо.
— Это настоящее. Я всегда знал, что однажды смогу подарить его тебе.
— Какая прелесть!
— Подожди.
Жоан пальцами Соледад сыграл гамму, надев ей на палец колечко с маленьким бриллиантом.
— А клавиша? Не пора ли вернуть ее роялю, Жоан?
— Пока рано. Я сделаю это после свадьбы. Старческие причуды... Хочу до конца увериться в том, что все это мне не снится.
— Что мне сделать, чтобы убедить тебя?
— Давай начнем свадебные приготовления.
