В воцарившейся тишине, объединенные музыкой, опаленные любовью без будущего, они осознали наконец, как мало часов им отпущено. Он, не смея решиться на большее, чем восхищенный взгляд, бросал к ее ногам импровизированные аккорды, рождающиеся и умирающие, как морские волны. Она, маленькая путешественница, объездившая полмира, возвращала ему ласки с помощью слов. Повествуя о своих приключениях, она приоткрыла ему тайны чужих земель. Бродя с ним по Африканскому континенту, она знакомила его с воинами масаи, проводила меж голодных львов и мрачных антилоп гну, встречала с ним рассветы в джунглях, кормила мясом жирафа, зебры, буйвола. На борту корабля своей мечты она повезла его в Нью-Йорк. Она поднималась с ним на статую Свободы, спускалась в морские глубины. Она рассказала ему о своей стране, о мысе Кабо-де-ла-Вела, о пустыне и судьбах мертвых[9]. О крутых горных склонах, покрытых пальмами и кофейными деревьями. Об утопающей в зелени саванне Боготы и о ее невыносимых холодах. О диких цветах и о трамвайчике, на котором она каждый день ездит в школу. О любви Симона Боливара и Мануэлиты Саэнс[10]. Рассказала о своем доме, овеваемом ветрами, и о голубой мельнице, которую отец установил для нее посреди внутреннего дворика, потому что в детстве она видела такую во время посещения никому не известного островка под названием Ибица и с тех пор мечтала о ней день и ночь. Рассказала о своей кузине Пубенсе, о бесконечных мессах, о школьных уроках, о вышивании и о благочестивых монахинях. Она говорила и говорила, боясь, что, когда слова иссякнут, они останутся наедине, ничего толком не зная о любви — той, которую оба с ранних лет видели между собственными родителями. И каждый тонул в глазах другого, безрассудно прощаясь с надеждой на спасение и из последних сил сопротивляясь непонятной жажде, иссушающей губы.
Утренняя заря робко заглянула в окна, рассеивая светлые блики по мраморному полу. Светало, и нежный бриз звал их на воздух. Жоан пригласил Соледад послушать последний концерт. На цыпочках они вышли через дверь для прислуги: он в своем парадном костюме и она в своих шелках — босиком, вдогонку за уходящей ночью.
— Позволь, я тебе кое-что покажу, — шепнул Жоан и за руку повел ее на берег.
У кромки прибоя он встал лицом к морю, внезапно сделавшись дерзким, почти надменным. И тотчас волны всколыхнулись, заметались, сталкиваясь и с шипением рассыпая пену, словно заметили его приход и не знают куда податься. Жоан не раз наблюдал, как море безошибочно угадывает его самые потаенные желания. С детства он играл в укрощение волн, и оно ему всегда удавалось, недаром он чувствовал, что море ему — друг, готовый выслушать и облегчить самые горькие обиды, самое беспросветное отчаяние. Соледад, завороженная, смотрела, как он подчиняет волны одним повелительным взглядом, и они покоряются, точь-в-точь как клавиши рояля, сливаясь в гармонии музыкальных фраз и извлекая на свет симфонии... Этот музыкант, поняла она, умеет играть без инструмента, ибо неизменно носит музыку в своей душе.
Море встречало рассвет, исполняя для них сонату еще прекраснее, чем
Пубенса до утра не смыкала глаз. Спустя несколько минут после ухода Соледад она последовала за ней и подслушивала под дверью, пока не убедилась, что эта ночь заслуживает того, чтобы о ней молчать.
Когда кузина ворвалась в комнату в насквозь промокшем платье, с сияющими глазами, ей стало ясно, что Соледад, как и она сама когда-то, прошла крещение любовью.
Задыхаясь от волнения и путаясь в словах, Соледад сообщила, что сегодня вечером Жоан поведет ее запускать бумажных змеев. Они должны отпустить в небо свои мечты: для этого надо записать желание на бумажке и приладить ее к веревке. Если ветер поднимет ее по веревке вверх, так, что она достигнет змея, желание сбудется.
Горячность кузины умилила Пубенсу.
— Соледад, мечты нельзя подвесить на веревочке, — разволновалась она. — Они принадлежат тебе, как принадлежат матери ее дети. Они должны всегда быть с тобой, в радости и в горе. Ты не можешь бросить их на произвол судьбы, а тем более отдать на волю ветра, который дует, куда ему вздумается. Согласна?
— Да, но я все равно пойду, потому что умру, если не увижу его снова. Нет у меня времени ни раздумывать, ни бояться. Отпущу в небо все свои страхи. Как ты не понимаешь, Пубенса? Родители же вот-вот вернутся.
— Небо тут не поможет. Только Господь... — Пубенса бросилась искать четки. — Давай-ка помолимся, кузина.
За этим занятием и застал их звонок матери Соледад. Услышав, что они все утро провели в молитвах, Соледад Мальярино поспешила поделиться с мужем приятной новостью: девочки ведут себя еще лучше, чем она надеялась.
