В кладовой он столкнулся с месье Филиппом, и тот сразу же заметил, что юноша как-то возбужден.
— Что с тобой,
Внимательные глаза месье Филиппа, казалось, пронизывали его насквозь. Жоан покаянно опустил голову.
— Впрочем, я и сам вижу: попал в яблочко. Ты влюблен. Не грусти, парень, дело житейское. Тут нечего стыдиться.
Но Жоана мучил вовсе не стыд, а тихий, всепоглощающий ужас. Он посмел мечтать о запретном и понимал это, но отступиться уже не мог. Была не была — он собрался с духом и доверился старику, рассказал ему все без утайки.
— Да ты с ума сошел, парень! Не вздумай заглядываться на дочь постояльца! Нет, ты все-таки окончательно спятил. Ищи себе ровню: горничную там, судомойку — простую девушку. И выброси из головы эти безумные фантазии, пока не поздно.
— Не могу, сударь. Моя жизнь без нее потеряет всякий смысл, — упрямо ответил Жоан.
— Но ты же ее всего два дня знаешь, сынок.
— Да, но только эти два дня я и живу. До того я был никем, меня попросту не существовало.
Месье Филипп смотрел на него с невольным умилением. Похоже, этот бесприютный мальчишка только что познал сладкую муку, именуемую любовью.
— А она... отвечает тебе взаимностью?
— Она сущий ангел, сударь. Она смотрела на меня с такой нежностью...
— Этого мало. Она что-нибудь тебе сказала?
— Просила еще раз сыграть для нее.
— Час от часу не легче! И где ты возьмешь пианино? — Он пристально изучал лицо Жоана. — Постой-ка... нечего так на меня смотреть! Отвечай, где возьмешь инструмент?
С неистовой мольбой во взгляде, Жоан тихо признался:
— Я подумал про рояль в большом зале... После ужина там пусто...
И месье Филипп решил ему помочь. В конце концов, стены толстые, все спят далеко — кому помешают эти сонаты? Можно не запирать дверь... Да и кто не шел в юности на безрассудство во имя любви? Прогоняя последние сомнения, он тяжко вздохнул про себя: «Эх, молодость... вернуть бы хоть на миг эти волшебные, горько-сладкие грезы!»
Жоан Дольгут вихрем взлетел по лестнице на шестой этаж, надеясь никого не встретить по пути. Кровь стучала у него в висках. Дрожащей рукой он просунул записку под дверь номера 601. Пубенса и Соледад, сидевшие на балконе, услышали шелест бумаги и на цыпочках подбежали к двери забрать конверт.
Надпись на нем гласила: «Для сеньориты Соледад». Пубенса вручила его кузине, та густо покраснела и попыталась распечатать послание, но пальцы не слушались ее. Понимая, что так она еще долго провозится, Пубенса вскрыла конверт сама, чувствуя, как возбуждение Соледад передается и ей. Оставшиеся в прошлом восторги и треволнения влюбленного сердца внезапно ожили в ее памяти.
Жоан назначал Соледад встречу в час ночи в большом зале, чтобы дать концерт в ее честь. Он подробно объяснял, почему вынужден предложить ей столь неурочный час, и просил прощения за то, что не может обставить свое выступление подобающим образом, как ему бы хотелось и как она того, несомненно, заслуживает.
Месье Филиппа тем временем разобрало любопытство, и он лично поднялся в их апартаменты — в белых перчиках и с подносом, на котором красовался свежевыпеченный пирог. Сверху на нем ванильным кремом было выведено имя Соледад, последнюю букву поддерживал на крылышках сахарный херувим. Это дар скромного почитателя по имени Жоан Дольгут, торжественно объявил старик. Пубенса понимающе улыбнулась, догадываясь, что в этом спектакле он исполняет примерно ту же роль, что и она.
К восьми вечера, когда в большом зале было полно народу, девушки спустились поужинать. Жоан преисполнился ликования, увидев свою принцессу. Уже двое суток он не ел, не спал, и каждый вздох давался ему с трудом. Всякий раз, взглянув на нее, он чуть не терял сознание. Но и с нею творилось то же самое. С тех пор как мать заставила ее выпить бульон, который желудок немедленно вернул обратно, она маковой росинки в рот не брала. Еще бы, ведь ее недуг был не из тех, что лечатся бульоном. «У влюбленности и несварения желудка одинаковые симптомы, — заметила Пубенса, глядя на кузину, выходящую из ванной комнаты с позеленевшим лицом. — Разница только в том, что от второго существует лекарство». Ужин проходил неторопливо под монотонные аккорды тапера. Новый официант растерянно уносил нетронутые тарелки Соледад и то и дело предлагал на ломаном французском богатый выбор других блюд. По мере того как освобождались столы, Пубенса, Соледад и Жоан все чаще обменивались быстрыми взглядами. Когда почти все постояльцы закончили вечернюю трапезу, девушки неохотно поднялись и отправились в номер.
