— Да кто в этой жизни счастлив, Клеменсия? Ты вот столько всего повидала, пережила, скажи, ты веришь, что на свете есть счастье?
— Зависит от того, что под счастьем понимать. Мое состояло в том, чтобы прожить жизнь с Элизео. Ничего другого я у небес не просила, только быть рядом с ним. И да, я была счастлива. Так что мое счастье, как видишь, простое, женское. А твое?
— Если ты имеешь в виду любовь, то такой, как я ее себе представляла, у меня не было. Или я просто мечтала о невозможном — трепетать от страсти каждой клеточкой своего существа, что-то в таком роде. Но, быть может, мои простые, невзыскательные отношения с мужем и есть настоящая любовь. Одно я знаю точно: мой внутренний рояль никогда не пел для него. Зато я научилась играть на обычном, и он неизменно приносит мне мою долю радости.
— И как научилась, девочка моя! Я же тебя слушала когда-то. Ты играешь точь-в-точь как Жоан Дольгут. Необыкновенный пианист... Мне повезло, я слышала, как он исполняет свои сонаты. Он ведь и сам сочинял, у него музыка прямо сочилась из пальцев. Мама тебе о нем рассказывала?
— Никогда.
Клеменсия задумчиво кивнула и попыталась сменить тему, но не тут-то было. Когда она с детским простодушием потянулась за добавкой, Аврора попросила:
— Расскажи мне ты. Пожалуйста!
— Ни дать ни взять влюбленные подростки они были. Встретив его, она как будто вернулась к жизни. Жаль, ты не могла этого видеть моими глазами, ведь старики видят иначе, чем молодые. Морщины существуют только в воображении юных, они морщин боятся. А почему боятся? Потому что не понимают. — Она прервалась, чтобы добавить каперсов в тарелку, затем продолжила: — Мы же смотрим сквозь время. Должны ведь быть какие-то преимущества у наших преклонных лет, не так ли? Мы видим возраст не плоти, но души. Так вот, что у Соледад, что у Жоана душа была юная, нежная... потому и любили они друг друга беззаветно.
— Они знали друг друга раньше?
— Всю жизнь. Еще до рождения. Если уж судьба тебе кого предназначает... И даже если ты встречаешь его поздно... хотя — что значит «поздно»? Поздно становится, когда человек думает, что поздно, согласна? — Аврора молча кивнула, боясь неосторожным словом сбить старушку с мысли. — Вот смотри, сейчас для утра уже поздно, почти два пополудни. Зато для вечера еще совсем рано. Все зависит от того, из какого угла тебе удобнее смотреть.
— Ты знаешь, зачем они, несмотря на то что так любили друг друга... покончили с собой? — Аврора с трудом заставила себя называть вещи своими именами.
— Понятия не имею. Может быть, чтобы жизнь их больше не разлучила.
— И как протекали их отношения?
— Душа в душу. Это не просто слова: они ставили душу выше тела, иначе не встретились бы после того, как потеряли друг друга. Только если душа, не тело, направляет поиск, возможно обрести истинную любовь, в противном случае рискуешь сбиться с пути. Они наслаждались каждым мгновением и, по-моему, прожили за несколько месяцев целую жизнь. Их поглотила любовь — не зря ее сравнивают с пылающим костром...
— Но почему же она ничего мне не сказала? — Видя, что Клеменсия старательно вычерпывает последние капли супа, Аврора подлила ей еще.
— Потому что это их личное дело, разве нет? Одно могу сказать тебе точно: после их первой встречи она не ходила больше ни в хор, ни в церковь, ни даже в магазин. Только и делала что пела да готовилась к свадьбе, ни дать ни взять девица на выданье.
Клеменсия закончила трапезу и, как Аврора ни уговаривала, от очередной добавки наотрез отказалась.
— У меня живот уже как барабан! — рассмеялась она. — Еще ложечка, и лопну, ей-богу!
Аврора пыталась задавать еще вопросы, но источник воспоминаний иссяк, едва опустела тарелка.
Она успела полюбить Клеменсию. Эта старушка уже была для нее не просто давней подругой матери, не просто источником вожделенных, пусть и отрывочных сведений, но доброй тетушкой, которой ей так не хватало в детстве. Собственные родственники всегда оставались расплывчатым пятном за тридевять земель, среди буйной зелени чужого континента.
Представляя свою мать влюбленной, Аврора чуть заметно улыбнулась. Прекрасно, должно быть, отдаться любви без оглядки, как эти двое в последние месяцы жизни. Сгореть дотла в ее пламени, ни от кого не прячась, ничего не прося. Что они, старики, при этом чувствовали? Была ли между ними близость? Чем переполнялись их сердца на пути в мир иной? Что означал для них этот акт отречения от бренного бытия?
