Вечером она встретилась с Ульядой в Борне. Прежде чем войти, они, по сложившемуся обыкновению, понаблюдали за двором, дабы удостовериться, что соседи их не заметят. Инспектор постепенно превращался в дружественную тень, удерживающую Аврору от провалов в пустоту, когда на нее, как сегодня, накатывал приступ глубокой меланхолии. Едва она переступила порог, легкое дуновение озорного ветерка окутало ее нежностью. Ее мать. Она была здесь и принимала Аврору в ласковые объятия. Пусть и невидимое глазу, присутствие Соледад — и ее счастье — ощущалось ее дочерью физически. И столь же ощутимо витала в пространстве тихая, надежная сила Жоана Дольгута, его мягкая, согревающая энергия. В разгар зимы, без отопления, дом каким-то чудом сохранял тепло. Их любовь и вправду никуда не делась, незримо, но настойчиво она заявляла о себе в каждом уголке. После смерти матери в душе Авроры что-то изменилось: она стала воспринимать малейшие нюансы, открываясь навстречу миру. Даже из-за последнего предела мама умудрилась послать ей подарок — новую душу... Аврора не знала, чувствует ли Ульяда то же самое, но была уверена, что и на него это место по-своему воздействует. Она восхищалась им за то, что для счастья ему довольно лишь слушать ее. Случись постороннему наблюдать за ними, он принял бы их за двух сумасбродов, тайком пробирающихся в сумерках в чужой дом: она — чтобы играть на покалеченном рояле, он — чтобы почтительно внимать ей. Да они и были сумасброды, два одиноких существа, бросающих вызов здравому смыслу и не желающих ничего иного, кроме как творить и впитывать музыку... по крайней мере, Авроре так казалось.
Инспектор давно перестал носить с собой фотографию Жоана и Соледад, давно распрощался с мыслью отдать письма, которые из уважения к покойным так и не прочитал. Разумеется, он понимал, что рано или поздно должен будет вернуть Авроре то, что «позаимствовал» на бульваре Колом, но такой поступок, по его мнению, являлся обоюдоострым оружием. Примени его мудро — и оно вознесет тебя к вершинам победы, один неверный шаг — и оно же сбросит в пучину позора. Мелькал у него в голове вариант тихонько положить все на место в старый секретер, но Ульяда и от него отказывался, ибо с течением месяцев то, что начиналось как рутинное расследование, обернулось вопросом исключительной деликатности. И теперь инспектор намеренно утаивал важнейшие вещественные доказательства, достаточные для того, чтобы закрыть дело, лишь бы не лишиться единственного подлинного наслаждения — собственной значимости в глазах Авроры.
Он любой ценой готов был отстаивать зарождающиеся отношения, которые пока что ограничивались приветствием при встрече и чашкой кофе после восхитительного концерта. Все это по важности не уступало даже его излюбленному хобби — просмотру фильмов. После знакомства с Авророй его ночные бдения сосредоточились на поиске в круглосуточных видеопрокатах всех историй несбыточной любви, когда-либо запечатленных на кинопленке. За «Мостами округа Мэдисон» и «Унесенными ветром» следовали «Английский пациент», «Опасные связи», «Заклинатель», «Мулен Руж», «Титаник», «Бессмертная возлюбленная», «Легенды осени» — сюжеты, где любовь обречена заранее и можно отождествлять себя с героем-страдальцем. Именно так, потому что рядом с Авророй он страдал. Он жаждал целовать ее, не соприкасаясь губами, ласкать ее, не протягивая рук, владеть ею, не сжимая в объятиях. Чтобы ничто ее не оскорбило, не запятнало. Чтобы неуместный жест не возвел между ними стены отчуждения. Он понятия не имел, как подобает вести себя с женщинами, тем более с замужними. Все его познания касательно противоположного пола сводились к заученным наизусть сценам из фильмов да к воспоминаниям обделенного лаской ребенка.
Сегодня вечером Аврора казалась ему как никогда изящной и печальной. В глазах ее застыло море неизбывной тоски. Не проронив ни слова, она прошла к роялю, извлекла из-под мягкого сиденья скамеечки стопку, собираясь, как обычно, играть новую сонату. Но на сей раз, едва зазвучали первые такты, отложенные в сторонку листы партитур взметнулись вверх, стремительно закружились вокруг пианистки, словно ее игра приводила их в неистовство. Незримая страсть обрела голос. Шаловливый ветерок разметал бумаги, переворошил записанные на них ноты, бросил в воздух вольными птичками, заговаривая пустоту на месте «фа». И отсутствующая нота зазвучала. Аврора выбрала сонату, которой Жоан Дольгут прощался с Соледад Урданетой в Каннах, когда рояль еще был целым, его любовь — невредимой. Музыкальный водопад отчаяния и надежды опьянял Аврору, соната кончилась, и она тут же начала снова и играла еще лучше, зачарованная величием голоса, никогда прежде с нею не говорившего, — голоса грядущего.
