А когда произошло их разъединение и они лежали, задыхаясь, мокрые от пота, прижавшись грудью друг к другу, он обнял ее.
— Я не вынесу этого!
Она уткнулась лицом ему в шею и сдержала плач. Чтобы смолчать и не умолять его остаться, сказала единственное, о чем могла думать:
— Я люблю тебя.
Это не выражало всего. Это были легковесные слова, которые люди употребляют для колы и туфель. Они не смогли передать то ощущение света, которое наполняло ее грудь при одной только мысли о нем, передать всю его болезненную и радостную глубину.
Он поднял голову и взял ее лицо в ладони, целуя ее мягко, нежно, медленно.
— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он.
И она позволила ему верить в это, так же как тысячи поколений женщин до нее.
— Да, — ответила она.
Потому что любила его. Потому что он хотел услышать это. Потому что правда разбила бы ему сердце и заставила отказаться от своего выбора.
Она любила его и поэтому пожалела.
Блю чувствовал себя полупьяным и поглупевшим от страсти мальчишкой. Он и забыл, как это интересно. Рядом с ним в небольшой кабинке сидела Элли, от которой пахло шампунем и кофе. Ее бедро касалось его в идеальном сочетании невинности и соблазна. Когда они с Доком беседовали, Блю наблюдал, как с быстротой ртути менялось выражение ее лица. Он восхищался тем, какая гладкая у нее кожа, думал о том, как намотает черный локон на свой палец. Но в основном думал, как поцеловать ее.
Вся проблема в том, что ее тревожит его репутация. Он нахмурился, глядя в стакан с чаем. Как же это случилось? Ему придется поговорить кое с кем из местных женщин. А пока он просто докажет мисс Элли Коннор, что он вовсе не кобель. Он гордится собой, потому что в музыкальном клубе ограничился малым количеством выпивки, а вчера вообще не испытывал соблазна открывать бутылку. И пока что ничего ужасного не произошло.
Выйдя из ресторана и шагая бок о бок с Элли к грузовичку, он спросил:
— Значит, ты думаешь что Бинкл может быть именно тем парнем?
— Не знаю. И хуже того, не имею представления, как это выяснить, не расспрашивая людей, которые могли знать мою мать. — Казалось, ей стало неприятно от этой мысли. — Я пока не хочу этим заниматься.
Он остановился на тротуаре, чтобы посмотреть на нее.
— Знаешь, я уверен, что они все были бы счастливы тебе помочь. И не очень-то понимаю, почему ты так старательно все это скрываешь.
Она наклонила голову. Носком туфли поводила по разметке на тротуаре.
— Не знаю. — Посмотрела через плечо и отодвинулась, чтобы дать пройти какой-то женщине. — Это сложно объяснить.
Он взял ее за руку и повел к скамейке, которая стояла под ореховым деревом.
— Посидим здесь?
— Может, я не… — Она насупилась. — Позволь, я сделаю это через Интернет. Мне так будет легче.
Блю никогда не видел ее настолько смущенной. Она сидела на краю скамейки, положив сумочку на колени и отвернувшись. И из-за того, что он испытывал желание, из-за того, что на всей земле не было сейчас человека, с кем бы он предпочел здесь находиться, он сказал:
— Я бы хотел услышать это от тебя. По Интернету можно, но это не по-настоящему верно?
Она взглянула на него, сморщившись.
— Ты жутко приставучий, Блю Рейнард, знаешь об этом? — Он рассмеялся:
— Да, мэм.
Сплетя пальцы, она вздохнула и сказала:
— У всех остальных детей в школе были мамы и папы. Я жила в маленьком городке, там никто не разводился. И вот я воспитывалась у дедушки с бабушкой, и все знали, что моя мать сбежала и вернулась домой беременная. Это было ужасно неловко.
— Ты в этом не виновата.
Она раздраженно помычала и посмотрела на него, как бы говоря: «Спустись на землю».
— Ты же сам живешь здесь всю жизнь. И все прекрасно понимаешь.
Он, признавая ее правоту, поднял плечо.
— Мое настоящее имя было Бархат, и каждый год кто-нибудь слышал об этом впервые, — проговорила она с многострадальным видом, но он расслышал в ее голосе и веселые нотки, — и несколько дней все вокруг дразнили меня «бархатным кондомом». — Она не улыбалась, но ее ноздри задрожали.
Блю захохотал.
— Ой, конечно. Смейся, смейся, — сказала она, но и сама не сдержала улыбки.
Он заставил себя остановиться. Положил ладони на ее руку.
— Бархат, да?
— Даже хуже. Бархатный Закат. Абсолютно хипповское имя.
Он расплылся в улыбке.
— Бедная Элли.
— Да, да. Дети это любят, и я не единственная, кого дразнили. Но некоторые мамаши и учителя меня жалели. — Ее глаза сузились. — Это я ненавидела. Как будто со мной было что-то не в порядке из-за того, что я не могла назвать своего отца.
Элли не смотрела на него, когда говорила, и Блю заметил на ее щеках пятна персикового цвета, внутренний жар сильных эмоций. Он понял, что ее сдержанность дорого ей достается, и для нее будет опасно открыть слишком многое и сразу.
— Хорошо, — сказал он. — Я все понял.
— Да?
На этот раз его улыбка была совсем не веселой.
— Это не так уж сильно отличается от моей ситуации, Элли. Мой отец застрелился, и я жил в этом большом старом доме с теткой, и все были уверены, что я прямой дорогой направляюсь в ад.
