Фонарь в берете розовом.
И ангел лета кружится
во храме во берёзовом.
А в жизни брешь бездонная,
печаль в парче и кружеве
сияет, непреклонная,
как памятник Бестужеву.
И прошлое расстреляно,
и речи наши праздные.
И мы глядим растерянно,
и близкие, и разные.
Чёрным – по стенке квадраты и полосы.
В белом цветеньи черёмухи – волосы.
Месяц молоденький – дынною долькой.
Сколько в неведеньи, в сумраке сколько?
Сколько надежде нечаянной теплиться?
В небе неяркая звёздочка светится.
Грешного счастьица шаткая лестница —
крестница грусти и радости крестница.
Сколько по кромке, по краешку сколько?
Вальс, тарантелла, чакона и полька,
жок, болеро… Как мгновения тянутся…
Что же грядёт, что же в сердце останется?
Вновь заполняем отчаянья нишу:
– Слышишь, любимый?
– Любимая, слышишь?
Рвутся в пространство судеб отголоски:
– Мы так похожи, мы душами тёзки.
Два сапога, что слагаются в пару,
Дека и гриф, что являют гитару.
Что же никак мы не сложим дороги?..
…Стынут слова, распадаясь на слоги.
Почему-то болит и покоя не знает душа.
Вроде нет ничего, чтоб впадать в удрученье и горе,
но живу, как на грани, тревогу и страхи глуша,
и сникаю по полной при каждом с тобой разговоре.
Отчего, почему? Может, это от серой весны,
от промозглых дождей, что скребутся в оконные стекла,
от того, что не снятся цветастые летние сны,
а одежда дорог без весеннего солнца поблёкла?
Ну а вдруг – оттого, что часами молчит телефон,
что постылые дни не приносят давно утешенья?
Вроде всё хорошо, и успешно был начат сезон
отрезвленья души, – но опять впереди искушенье.
В моих мыслей кольцо – не продеть временные пласты.
И зачем вспоминать? – Очевидны и лица, и даты.
А ещё овертолы, фор-флеши, мазолы, висты
твоих действий и слов – как предвестники новой утраты.
Дотянись, не спеши, перепутай и день и число,
разгреби лишний хлам, посмотри: наши души, как эхо,
отражают фатально иллюзий шальных ремесло.
Может, это и есть разрушительный привкус успеха?
Стоп мотор. Мы играем бесчисленный дубль.
Мы не сможем с нуля. Так побойся хотя бы уж Бога.
Ну зачем тебе счастье пустое за ломаный рубль,
если солнце маячит почти что совсем у порога?
Вы меня рассмотрели средь множества лиц —
я ведь тоже пила с одного лишь лица.
Только мы проиграли наш жизненный блиц:
в девять граммов души – девять граммов свинца.
Нашу светлую жизнь ни Всевышний не спас,
ни серебряный звон, ни святая слеза.
В этой гулкой ночи тихо смотрят на нас
ярких звёзд образа, образа.
Нежно-палевый цвет ваших пристальных глаз
при рожденьи вам Господом дан,
а изящный рефрен ваших вычурных фраз —
лишь обман, лишь обман, лишь обман.
Небо звуки упрямо слагает в хорал,
расстилает кисейное звёзд полотно.
Уплывает луны снежно-белый овал, —
только мне всё одно, всё одно.
Пой, тальянка, жги, тальянка!
Звуки больно хороши.
Клавиш мелких перебранка —
как спасение души.
Переливы, переборы —
в них и нежность, и огонь,
нескончаемые споры —
а потом – ладонь в ладонь.
Неказистая гармошка —
голос чистый, как слеза.
Снова ссоры злая кошка
заглянула нам в глаза.
Разлюбезная тальянка,
неуёмная гармонь!
Нынче с милым перебранка,
чтоб потом – ладонь в ладонь.
Дождит, и мысли тихо мечутся.
Плащ неба серого повис.
И снова я за всё ответчица —
бессменный праведник кулис.
Не обольщусь ни злым, ни краденым,
не сотворю любви назло.
Поверь, неправым и неправедным
непоправимо «повезло».
Враждою горе не избудется,
а только ляжет коркой льда.
Душа скукожится, простудится —
и навсегда, и навсегда…
Когда-то верила тебе,
мой златоуст.
А нынче правлю по судьбе
сорокоуст.
Тебя я видела порой
и без прикрас,
мой словоблудливый герой,
калиф на час.
Ты мне так много обещал —
почти весь мир,
но все слова поистаскал
свои до дыр.
Я до безумия сыта
твоим враньём.
Какая ж это маета —
наш фарс вдвоём!
Ну давай же погасим боль,
как рассвет свечи.
Навалилась тугой сумой
и гнетёт плечи
недосказанность, а порой
тяготит и ясность.
Я хочу, наконец, понять,
какова причастность
твоих глаз, твоего плеча
к вековой грусти,
где высоких словес и фраз
роковое устье,
как глубоких душевных ран
и обид мускус
заставляет ныть и дрожать
каждый мускул,
каждый нерв звенеть
верхним «ля» октавы.
Нашей жизни читаю вновь
пустоты главы.
Вспоминать и плакаться негоже,
всё однажды в памяти сотру.
Счастья оголтелого рогожа
плещется, как парус на ветру.
Словно перед дальнею дорогой,
помашу отчаянью рукой.
Стану независимой и строгой,
обрету пленительный покой.
Буду хороша до неприличья
и сварю душистый жаркий грог.
Пусть твоё пустое безразличье
вновь ко мне не ступит на порог.
В этой непроглядной жуткой стыни
ничего не стану говорить.
Привкус жизни – с горечью полыни…
Просто выйду в осень покурить.
Отзвучало скерцо птичьих трелей.
Осень завершает свой обряд.
На зелёном фоне пышных елей
листья вишни заревом горят.
На любовь накладываю вето.
