и все благообразные слова
рифмуются с насмешкой и юродством.
И фабула куда уж как проста,
и у сирени выцветшие букли…
Я праздника хочу – как торжества,
как Музыки с большой, заглавной буквы.
Погода, признаюсь, не дарит радость.
Термометры, деления на градус
нам не сулят ни холода, ни гроз.
На деле – дни холодные, туманы,
и в результате этого обмана
сижу под крышей и кляну прогноз.
Мы до дождей уехать не успели.
Такие же промозглые недели
в Париже, Риме, Питере, Баку.
В Европе вновь нелётная погода.
Прощай на время, море и свобода!
И снова выливаю грусть в строку
о том, как развезло везде дороги,
как «небеса таинственны и строги»
и как деревья вымокли насквозь.
Что капли барабанят оголтело
и что земли измученное тело
с мечтой о солнце бесконечно врозь.
О том, что мне во сне приснились горы,
а мы вели бессмысленные споры:
что выбрали неправильно сезон,
что глупо в октябре тащиться в Канны,
что есть другие города и страны,
и Франция – ну вовсе не резон.
Но, может быть, изменится фортуна,
и вновь удачи ветреная шхуна
к нам повернётся в профиль или фас.
Тяжёлый «Боинг» перелётной птицей
печальных дней перевернёт страницу,
и мы ещё успеем на Кавказ.
Уже тропинки дачные пусты,
темно на сердце дремлющего сада,
и лишь малины колкие кусты
и спеющие гроздья винограда.
И в гулкой нескончаемой тиши —
косых дождей пассаж невозмутимый.
И Ваш обман – такой неотвратимый,
как боль моей поруганной души.
Пусть будет светом этот год богат.
Пусть каждый день нам будет интересен.
Достаточно и боли, и утрат —
пусть будет больше и стихов, и песен.
Без пальто и даже без бот
канул в Лету прошедший год.
Сирый вечер. Печаль тиха.
Пью в сочельник вино стиха.
Снег пушистый колядам рад.
Месяц, в тысячи две карат,
ярким светом волнует кровь.
Воле рока не прекословь.
На тропе оставляю след,
как пустынник-анахорет.
Леса зимнего блажь и фарт —
сосен правильный арьергард,
тени ловкий, упрямый барс
и шагов хрипловатый бас.
За барханом плывёт бархан —
звёзд сияющий караван.
От сугробов полна арба.
Потерялись в душе слова…
Что тут плакать и горевать!
Буду ряженой щедровать.
Дай, хозяин, хотя б пятак —
это верный и добрый знак:
скоро ласточка прилетит,
светлой радостью одари́т,
и развеет земную стынь
солнца заспанного алтын.
Второе января пришлось на вторник…
Ах, Новый год! Закономерно вновь
второе января пришлось на вторник.
Рябины гроздь, попав на подоконник,
в тепле мгновенно выпустила кровь,
как жертвенной любви святой поборник, —
чем вызвала и жалость и надрыв,
душевной смуты горестный порыв.
А за окном отчаянно мело —
не различить ни лиц, ни силуэта.
Но снега с ветром кончилась вендетта,
и стало ослепительно светло
от яркого пронзительного света.
И ощутимо – лишь рукой подать
до чувства, что дарует благодать.
Вот так бы и дожить до четверга,
забыв, что существуют в жизни среды,
и повторять таинственные Веды,
вобрав тепло и мантры очага.
И тем обезоруживать врага,
что нас с тобой благословили боги,
разрушив все преграды и тревоги.
Но сколько ни загадывай на грош,
не выпадет счастливая монетка.
Такое происходит очень редко.
Мечтаешь и надеешься – и что ж?
Стучит в окно лишь сломанная ветка.
Рябина, подоконник, Новый год… —
Обычный в нашей жизни поворот.
Дождь затеял смеяться и плакать.
Тихий вечер безгрешен и свят.
День, принёсший туманы и слякоть,
на берёзах и елях распят.
Ярки гроздья рябиновых пагод.
Собрались в моём доме друзья.
Жизнь сегодня уменьшилась на год,
и приблизилась зрелость моя.
Только зрелость – не то же, что старость.
Просто мудрость и воля в делах,
и умение сдерживать ярость,
и способность обуздывать страх.
Ни седины, ни слабость, ни бремя
не подарит мне ныне Господь.
Зрелость – самое лучшее время,
где едины и разум, и плоть.
М. М.
Тебе не попрать моего храма,
и нечего словом хлестать.
Ведь даже когда уходила мама,
я гордо держала стать.
И только потом, в опустевшем доме,
где бывший уют незряч
и где никого, тишины кроме,
срывалась на горький плач.
Теперь же, поверь, и того боле.
Любое из едких жал
я вырву остатком ненужной боли —
не думай, не будет жаль.
Я стала суровей от смерти и тризны,
душе не позволю скулить.
Сомнительной правды и глупой харизмы
не думай мне даже сулить.
Предавшей меня и замыслившей склоку
руки никогда не подам.
Спасибо за данные жизнью уроки,
а небу – за истины храм.
Как небо затянуло над Москвой!
Вновь облака толсты и неуклюжи.
Деревья с непокрытой головой.
Прохожие торопятся по лужам.
Весна зашла сегодня со двора,
как падчерица взбалмошной природы.
Так к нам приходят сумрачные годы,
и жизнь перетекает во вчера.
Звонят заутреню. Витает «даждь нам днесь…»,
а сердце надрывается протяжно:
ну почему сегодня всем не важно,
