— За Гагика не беспокойся, он парень что надо.
— Вообще-то я уже имел счастье в этом убедиться, — улыбнулся Цолак. — Вон каких мне тумаков надавал за тебя, до сих пор бока болят.
— А ты вдохни поглубже — пройдет, — ухмыльнулся я.
Мы вышли из парка в сторону русской церкви. Там толпились беженцы. Это было их пристанище. Они сидели на телегах, стояли группками под стенами церкви… В основном это были женщины, старики и дети. Многие из них лежали тут же, на расстеленных под открытым небом матрацах, иные и на голой земле, метались в тифозной агонии. Тут и там мелькали одиночные фигуры санитаров с носилками. Они едва успевали уносить трупы.
Мы шли мимо этих несчастных, и сердца наши сжимались от боли. В те годы и наше-то положение было не ахти какое, но с беженцами, конечно, не сравнить.
Мы уже почти миновали их, когда я вдруг заметил группу мужчин, одетых с ног до головы во все черное. Особенно бросались в глаза мохнатые папахи на их головах и маузеры на боку. Они шли, нагло разглядывая всех женщин.
— Мама, посмотри, что я принесла! — послышался вдруг чей-то радостный голос.
Мы обернулись на голос. Молоденькая девушка со счастливой улыбкой протянула сидящей у костра женщине солдатский котелок.
— Смотри, я принесла с бойни целый котелок свежей крови, сварим из нее похлебку.
Маузеристы подошли к костру, и я различил среди них хозяйского сынка Бахшо. Он вдруг схватил девушку за подбородок и, приподняв голову, нагло уставился ей в глаза.
— Что? Что вы хотите?.. — испуганно отшатнулась девушка.
— Пошли со мной, — сказал Бахшо. — Хлеба дам. Целый фунт. И сахару дам. Три… нет, четыре куска.
— Бога ради, чего вы хотите от ребенка? — вскочила с места мать девушки и встала между ними. — Оставьте нас в покое…
— А ну отойди-ка, старая! — прорычал маузерист, оттолкнув женщину, и снова схватил девушку за руку. — Пошли. Слышишь, ты!..
— Оставьте меня, слышите? Оставьте!.. — кричала бедняжка.
Мать безнадежно поглядела вокруг и, увидев нас в военной форме, взглядом взмолилась о помощи. Конечно, силы у нас были слишком неравные. Пять вооруженных маузе-ристов, а нас всего трое, да к тому же безоружных. Тем не менее я увидел, как Цолак сжал кулаки, а Арсен вытащил из кармана медный мундштук от своей трубы. Они вдвоем двинулись в ту сторону, и я последовал за ними, хотя сердце у меня замирало от страха. И тут вдруг случилось неожиданное. Я услыхал знакомый голос:
— Бахшо!..
От людской толпы отделилась Анаит. Увидев ее, Бахшо выпустил руку девушки и пристально посмотрел на Анаит. Я не раз замечал, как он, выпучив глаза, пялился на Анаит. Она в таких случаях опускала голову и отходила от него. Но на этот раз она не отошла, а продолжала упорно и требовательно смотреть прямо в лицо Бахшо. И удивительное дело: он, эта обезьяна, лишенная каких бы то ни было стыда и совести, не выдержал ее взгляда. Повернулся и, сбив ударом ноги стоявший на земле котелок, поспешно направился к своим весело гогочущим товарищам.
Я сорвался с места и подбежал к Анаит:
— Молодец, если бы не ты, не миновать нам драки.
Анаит обернулась ко мне и мягко упрекнула:
— А тебе здесь вовсе и не место. Иди домой.
Цолак и Арсен уставились на Анаит. Она вдруг встретилась с ними взглядом, покраснела и отошла к санитарам.
Я вернулся к ребятам.
— Кто эта девушка? — спросил Цолак.
Я в нескольких словах рассказал об Анаит, об Аракеле-аге и Бахшо. Цолак долго смотрел туда, где скрылась Анаит, потом, вдруг спохватившись, сказал:
— О черт, я ведь опоздал… Побегу. Пока, ребята.
Мы расстались как самые лучшие друзья.
Меня очень занимало, как Арсен будет выходить из положения. Ведь он пообещал ребятам хорошенько «разукрасить» Цолака, за тем и меня взял в свидетели. И вот он возвращается с раздутой щекой, в то время как на Цолаке ни единой царапинки.
Но все объяснилось проще простого. У Арсена хватило мужества рассказать музыкантам все, как было.
Ребята не хотели верить, что Цолак, этот с виду совсем хлипкий парень, сумел отдубасить великана Арсена. Но не поверить нельзя, налицо было неоспоримое доказательство — распухшая щека Арсена. И я, в свою очередь, во всех подробностях расписал, как Арсен трижды перевернулся вокруг своей оси и что такое «аперкот справа».
Удивительнее всего для музыкантов было то, что Арсен вдруг стал утверждать, что Цолак — это «настоящий парень», что, может, он и прав был, отказавшись надеть выданные ему лохмотья, что у него и в мыслях-то не было пролезать в старшины, и вообще, если отныне кто-нибудь отважится глумиться над Цолаком, тот будет иметь дело с Арсеном. Высказавшись сполна, Арсен собрал вокруг себя более тесный кружок музыкантов — Завена, Вардкеса, Корюна, Аска-наза, Левона и еще кое-кого — и рассказал им, что курево-то, оказывается, на гауптвахту присылал им Цолак и что по просьбе Цолака надо сделать все возможное, чтобы Штерлинг согласился освободить Цолака от старшинства и снова назначил бы Арсена. А еще Арсен предостерег ребят относительно Киракоса, сказал о том, что при нем следует «держать язык за зубами».
Корюн по привычке съязвил:
