— Слушай, да этот Цолак, оказывается, настоящий джентльмен.
Арсен в ответ прикрикнул:
— Ну, ты полегче!.. Давайте лучше подумаем, как нам поступать, чтобы достигнуть цели…
Не прошло и недели, наши «организовали» первый предлог — «непорядок в казарме».
Ребята инсценировали неподчинение старшине. Цолак велел им убирать двор — они все отказались от этого дела. Тогда старшина поднял такой крик, а ребята так правдоподобно издевались над ним, что у непосвященного не возникло бы ни малейшего подозрения, что все это заранее подстроенный спектакль. Потом, конечно, вмешался Арсен и мгновенно «навел порядок», заставил подчиниться приказу старшины.
В тот же вечер Цолак, сгустив краски, рассказал обо всем Штерлингу и заявил, что он не в состоянии справиться с этими «головорезами», а потому, мол, лучше оставить старшиной Арсена, который имеет на них влияние. Настроение Штерлинга было уже отчасти подготовлено: Арсен целую неделю лез из кожи, пытался доказать, что сожалеет о случае на вокзале. И маэстро довольно легко согласился на замену старшины.
Итак, осуществилось желание Цолака. Он освободился от обязанностей старшины и имел теперь возможность, как и прежде, в любое время навещать больную тетку.
Честно говоря, не многие верили в существование тетки. Некоторые даже говорили:
— Не попахивает ли тут красивыми глазками?
— Не иначе, завел, наверно, шуры-муры с какой-нибудь девчонкой.
— Не болтайте, чего не знаете, — урезонивал их Арсен.
Так или иначе, авторитет Цолака среди ребят возрос. Прежде всего он ведь доказал, что не стремится к чинам и почестям и в трудную минуту способен прийти на помощь друзьям, хотя и не одобряет легкомысленных «выходок».
К тому же Цолак — прекрасный музыкант. Ребята не могли не оценить его постоянную готовность поделиться с ними умением и мастерством.
Постепенно между ними сложились своеобразные отношения: официально Цолак был вроде бы обыкновенным музыкантом, но так уж получалось, что со всеми трудными вопросами обращались к нему. Он улаживал все серьезные стычки, мирил людей. Не будучи старшиной, он, по существу, продолжал оставаться самым главным и авторитетным среди нас. И хотя я по-прежнему любил Арсена, но то, что он отошел на второе место, меня не огорчало. Да и сам Арсен не возражал против этого и все твердил:
— Цолак — настоящий парень, и тот, кто попробует его морочить, будет иметь дело со мной.
Итак, в музкоманде все наладилось. Но это только наши внутренние дела наладились. Зато вокруг нас, во внешнем мире, бушевали бури. Разговоры о возможной войне слышались все чаще. И наступил наконец такой час, когда война между Арменией и Турцией действительно была объявлена.
Наспех сколоченная трибуна на центральной площади не пустовала ни минуты. Дашнакские лидеры попеременно сменяли друг друга и произносили громовые речи, а наш оркестр без передышки играл бравурные марши и торжественные гимны.
Ораторы выкрикивали демагогические призывы о «священной войне», об «Армении от моря и до моря», о великих друзьях Армении — странах Антанты и о том, что наступила пора «разбить вековых супостатов». Но толпа, собравшаяся на площади, слушала молча, понурив головы. Крикуны уже были не в состоянии вселить хотя бы искорку воодушевления в сердца людей.
Ранним утром я шел мимо рынка и увидел, что он окружен маузеристами. С рынка доносились крики возбужденной толпы, взад и вперед сновали мужчины, женщины, беспризорники. Маузеристы окружали то одну, то другую группу людей, били их хлыстами, а иногда и стреляли, пока, правда, в воздух. Другая часть конных маузеристов угоняла куда-то десятка два мужчин…
Наконец я дошел до казармы и ахнул: во дворе толпились сотни мужчин, одетых кто во что горазд.
Первым мне встретился Завен. В ответ на мой изумленный взгляд Завен, этот извечный шутник, вдруг как-то тяжело вздохнул и сказал:
— Эх, Малыш, и не спрашивай… По-ихнему такой балаган называется мобилизацией.
В тот день мы не репетировали. Музыканты или молча курили, или переговаривались вполголоса: рассказывали, что все офицеры полка, каждый с отрядом солдат, ходят из дома в дом, выискивают еще не мобилизованных мужчин и силой тащат их на сборный пункт. Левон, например, рассказал, что видел на улице, как группа маузеристов избивала какого-то человека, хотя тот тщетно совал им какую-то бумажку и отчаянно выкрикивал:
«У меня туберкулез, я освобожден от военной службы!»
Маузеристы и слушать его не хотели, дубасили почем зря; так отделали, что несчастный в конце концов затих и покорно поплелся, подталкиваемый головорезами.
Так они набирали солдат в свою армию.
И подумать только: даже в такие тревожные дни дашнаки не прекращали своих пиршеств. Мы то и дело играли на каких-нибудь банкетах. Вот и на этот раз нам объявили, что вечером будем играть… И где бы вы думали? Ни больше ни меньше — в доме Аракела-аги.
Цолак еще с утра, пользуясь тем, что накануне репетиция не была назначена, ушел на весь день: отправился к жене дяди, а оттуда должен был прийти прямо к Аракелу.
