Через несколько недель после этих патетических строк она заверила его в том, что пользуется любой возможностью для ознакомления со всеми критическими отзывами и замечаниями о его сочинениях, и ему было приятно, что даже не самые удачные его сочинения всегда находили признание у этой женщины. Однако с самого начала она ясно дала понять, что о личном знакомстве любого рода не может быть и речи, даже если бы такое знакомство представлялось по каким-либо соображениям желательным. Она также недвусмысленно дала ему понять, что не считает необходимым видеть его и никогда не потребует личной встречи с ним, поскольку, как она объяснила, «Вы производите на меня настолько сильное впечатление, что я боюсь с Вами знакомиться». К счастью, они оба по причине робости и «мизантропии» очень боялись утратить иллюзии, что «часто следует по пятам за любой близостью», и поэтому их личная встреча так никогда и не состоялась, к счастью, ибо она, несомненно, привела бы к жестокому разочарованию. Надежда выразила этот страх такими словами: «Мне кажется, что я боюсь личной встречи тем больше, чем сильнее Вы меня увлекаете». Чайковский был необычайно счастлив взаимной симпатией такого рода, о чем он писал г-же фон Мекк 28 марта 1877 года: «… Я всегда ценил в Вас человека, моральные принципы и черты характера которого имеют много общего с моими. Нас привязывает друг к другу тот факт, что мы оба страдаем от одного и того же душевного состояния. Это состояние можно было бы назвать мизантропией, но это мизантропия совсем особого рода, она не направлена против людей в форме презрения или ненависти. Люди, страдающие ею, тоскуют по идеалу… и опасаются разочарования, наступающего после любого сближения. Было время, когда этот страх перед людьми охватил меня в такой степени, что я был близок к потере рассудка. Обстоятельства моей жизни сложились так, что я не мог нн скрыться, ни найти выхода. Я должен был побороть самого себя, и одному Богу известно, чего это мне стоило. Я вышел из этой борьбы победителем в такой степени, что жизнь уже давно не кажется мне невыносимой… Мне удалось добиться некоторых успехов, благодаря им я вновь обрел мужество, и состояние подавленности, доводившее меня до галлюцинаций и бредовых идей, теперь лишь редко посещает меня… Из всего этого Вы должны понять, что я вовсе не удивлен тем, что при всей любви к моей музыке Вы не испытываете потребности познакомиться с ее сочинителем. Вы опасаетесь не найти во мне тех качеств, которыми наделила меня Ваша фантазия в стремлении к идеальному. И здесь Вы совершенно правы. Я совершенно убежден в том, что при более близком знакомстве со мной Вы не найдете полного согласия и гармонии между музыкантом и человеком, о которой мечтаете… Если бы Вы только знали, сколь благодатно для художника знать, что есть на свете еще одна душа, способная столь же сильно и глубоко переживать, сколь и он сам при создании своих произведений».
Из приведенных фрагментов этих писем можно без особого труда понять, что в лице г-жи фон Мекк Чайковский нашел женщину, в определенном смысле заменившую ему мать, у которой он всегда мог найти убежище и утешение. Под ее крылом он чувствовал себя не только защищенным от страха, испытываемого перед жизнью. Щедрость этой женщины выручала его также из материальных невзгод. Уже 1 мая он получил от нее значительную сумму в 3000 рублей на покрытие своих долгов. Это побудило Чайковского посвятить ей Четвертую симфонию, о которой он писал Надежде, как о «нашей симфонии». Первая тема этого произведения, как он объяснял в письме, символизирует «силу, подобно дамоклову мечу висящую над нашими головами и омрачающую наше сердце». Небезынтересно отметить, что, развивая тему «дамоклова меча» в письме к Модесту, он намекает на страх разоблачения гомосексуальных наклонностей. Несчастный Чайковский постоянно ощущал комплекс вины за «это» (он так никогда и не решился назвать свою склонность по имени) и это жгло его душу, подобно множеству отравленных стрел.
Нетрудно ответить и на вопрос, почему именно в это время он решил, что ему необходимо заключить брак — причина кроется, вне всякого сомнения, в том же комплексе вины. Модест совершенно справедливо писал, что, намереваясь вступить в официальный брак, Петр Ильич, по-видимому «надеялся избавить душу от моральных страданий, терзавших ее на протяжении всех предшествовавших лет». 2 октября он написал брату Анатолию: «Я еще не подошел к этому поворотному пункту, я лишь думаю о нем и выжидаю чего-то, что побудило бы меня к действию».
