Для объективной оценки музыки Чайковского принципиальное значение имеют не такие откровенно вульгарные словесные упражнения, а то воздействие, которое она оказывает на слушателя спустя много десятилетий после смерти ее создателя. Здесь прежде всего следует упомянуть Шестую симфонию, оказавшую непреходящее влияние на композиторов последующих поколений. О последней, медленной части этого произведения Дональд Тови написал так: «Совершенная простота отчаяния в медленном финале является истинным воплощением гениальности, решившей творческие проблемы, стоявшие перед всеми симфонистами со времен Бетховена». Того же мнения придерживался и Густав Малер, также завершивший свои Третью и Девятую симфонии медленными финалами. Согласно Альбану Бергу, Малер, как и Чайковский, предчувствовал близкую смерть, и это нашло свое выражение в грустной, полной отчаяния главной теме медленного финала, пронизанной безнадежной покорностью судьбе. Однако и в творчестве самого Альбана Берга мы находим такой медленный финал — Largo desolato Лирической сюиты для струнного квартета — кульминационный пункт этого произведения на грани между безнадежностью и безумием. Влияние музыки Чайковского ощутили на себе также Пуччини, Сибелиус и Стравинский, хотя между творчеством этих композиторов не так уж много общего и каждый из них весьма своеобразен. Симпатии Стравинского в значительно большей степени принадлежали Чайковскому, а не Римскому-Корсакову, чьим учеником он был в начале XX столетия. Свое восхищение великим маэстро Стравинский выразил в письме Дягилеву от 18 октября 1921 года в связи с постановкой «Спящей красавицы»: «Я был очень счастлив, узнав, что Вы возобновляете этот шедевр… Музыка Чайковского, которая, возможно, не всем кажется типично русской, в глубине своей часто куда более русская, чем та, которая уже длительное время воспринимается как лубочное представление о Москве. Эта музыка столь же русская, сколь стихи Пушкина или песня Глинки… Стоит вспомнить, кого он больше всего ценил из композиторов прошлого и своих современников! Более других он почитал Моцарта, Куперена, Глинку, Бизе. Это не оставляет сомнений в его вкусе».
В конечном итоге, мнения, подобные процитированному выше высказыванию Стравинского, нашли большее понимание у широких масс любителей музыки, нежели суждения так называемых «ученых мужей». В наше время Чайковский любим и популярен куда более, чем во второй половине XIX века, которая была временем субъектов типа Ханслика. И, к нашему счастью, теперь наряду с общеизвестными симфониями, операми, балетами, инструментальными концертами и увертюрами Чайковского исполняются и те его произведения, которые заслужили быть давным-давно представленными вниманию публики. Не подлежит сомнению, что сочинение музыки было для Чайковского единственной возможностью в какой-то мере справиться со своей неимоверно сложной внутренней жизнью или, по меньшей мере, ослабить груз психических проблем до такой степени, чтобы существование перестало быть для него невыносимым. Музыка стала для Чайковского формой, в которой он мог наилучшим образом выразить свой внутренний мир. Музыка предоставила в его распоряжение язык, выразительные возможности которого во многом превышали выразительные возможности слов, и который, в то же время заставлял его подчинять безудержные взрывы чувств строгой духовной дисциплине, присущей этому искусству. Слишком часто случалось так, что преодоление повседневных жизненных проблем мешало Чайковскому соблюдать требования этой дисциплины. Чайковский не был особым новатором в том, что касается музыкальных форм, в своем творчестве он с самого начала опирался на «классические» формы, и гармоническое соединение формы и содержания стоило ему немалого труда. «Лишь ценой железной настойчивости мне постепенно удалось достичь того, чтобы форма моих произведений соответствовала содержанию», — признавался он в письме г-же фон Мекк. Опора на классические образцы принесла пользу его музыке, ибо позволяла удерживать эмоциональные взрывы автора в рациональных пределах.
