— Слухи ходили, что вы близки, — Ван сам не понимает, что несет и откуда взялись этот яд в голосе и ненависть к совершенно незнакомому человеку. — И потом, знаешь, выводы сделать очень легко. Честно говоря, агентство ведь не делало большого секрета из вашей… «дружбы». Ты часто попадал в камеры и едва ли не светился от счастья рядом с ним. Может, другие этого не замечали, но я… А потом этот неожиданный отъезд. Ходишь как убитый, отказываешь даже в самой малости. Скажи, Лулу… Я настолько противен тебе?
— Я… — старший не успевает договорить: Хуа толкает его в класс, хлопок двери гулко разносится по просторному помещению, а Лу Хань оказывается прижатым к двери железной хваткой. — Что ты…
— Не притворяйся, что не видишь, как я схожу с ума по тебе, — жаркий шепот в область ключиц. Лухану противно до слез и бешено колотящегося в испуге сердца. Хуа будто с цепи сорвался, словно в бреду, шептал что-то бессвязное, зажимая Лу между дверью и своим горячим телом. Омерзительно до душераздирающих криков, которые так хочется выпустить наружу, но ком застрял в горле, не давая старшему нормально вдохнуть. — Знаешь, Хань. Ты эгоист. Я даже не подозревал, что ты настолько бездушный, — Хуа опускает ладонь на талию блондина, заставляя того задергаться сильнее в попытке освободиться. Ван с отстраненной, лишенной всякой адекватности радостью думает, как же замечательно, что его Лулу по-прежнему такой хрупкий. Он бьется в его руках, как птица в клетке, распаляя Хуа. Глаза младшего загораются сладким вожделением и непонятным предвкушением, когда Лухан поднимает на него загнанный взгляд.
— Отпусти, — шипит блондин.
— Чтобы ты снова мучил меня? — издевательски смеется Ван, развязывая свой галстук. Хлестко вздернув черной сатиновой тканью в воздухе, он ловко перехватывает оба запястья Ханя. Ткань галстука скользит по ним, обдавая обманчиво приятным холодком, а в следующее мгновение —крепкий узел, давящий и раздражающий кожу. — Знаешь, я ведь мог не ждать. Просто взять тебя еще тогда, на балу. Ты был полностью в моей власти. Думаешь, смог бы противиться? — Хуа проводит носом по тонкой шее старшего. — Такой хрупкий, — одной рукой придерживая его запястья, второй пробирается под идеально выглаженную рубашку, большим пальцем оглаживая проступающие под кожей ребра. Лухан перестает дышать, широко распахивает глаза, и младший видит в них панику. — Еще тогда ты должен был стать моим.
— Что ты мелешь… — Сглатывая, хрипит Хань. — Хуа, приди в себя. Я совсем не узнаю тебя.
— Может, потому что ты никогда не знал меня?
— Хуа!..
— Можешь кричать сколько угодно, — настырные руки одну за другой расстегивают пуговицы на рубашке Лухана. Ван с жадностью наблюдает за тем, как блондин тяжело дышит, беспорядочно бегает глазами по классу. Младший совершенно не дает Лу сдвинуться с места хоть на миллиметр, еще больше пугая его. — Наконец-то, ты будешь моим.
— Хуа, пожалуйста!..
— О, тебе нужно просить только о большем, когда я буду вбиваться в тебя. Скажи, что хочешь почувствовать мой член в себе, Лулу, — Хуа тянется к ширинке на джинсах старшего и щелкает пряжкой ремня, спускает их до колен, все еще не выпуская запястья Лу из захвата.
— Ты с ума сошел, — обреченно шепчет Хань, пытаясь избежать прикосновений к своему лицу. По щекам уже потекли слезы обиды, которые Хуа старательно стирает с нежной кожи, зацеловывая подбородок Лу. Еще никогда в жизни Лухан не чувствовал себя настолько паршиво и грязно. Касания младшего до того мерзкие, его голос притворно-нежный, приторный настолько, что блондина едва ли не тошнит.
— Сошел, — соглашается Хуа, хмыкая. — Из-за тебя. Если бы ты сразу согласился быть со мной, не было бы всех этих лет страданий.
— Страдал все это время ты один, — выплевывает Лухан, уходя от новых прикосновений. Он сжимает губы в тонкую линию, молясь, чтобы Ван пришел в себя. Он, кажется, не переживет, если младший тронет то, что принадлежит другому. «Только не губы, — мысленно просит старший. — Я все еще могу чувствовать его. Не хочу, чтобы этот человек касался там, где можно только ему».
— Ты не хочешь, — усмехается Ван.
— Как же ты догадался, — в ответ такая же усмешка, приправленная толикой горечи и бессилия. Лухану надоело все. Ему слишком больно.
— Так сильно любишь своего Сехуна? — Хуа ведет дорожку из поцелуев до плеч, одной рукой обхватывая ягодицу Ханя. Гримаса отвращения застывает на лице блондина.
— Оставь его, — цедит Лу сквозь зубы. Он брыкается в руках младшего, изо всех сил пытается ударить того, но связанные руки не позволяют этого сделать. — Не смей произносить это имя.
— Я никогда не смогу обратить твое внимание на себя, — Хань вздрагивает от неожиданно громкого и безумного смеха прямо над ухом. Ван подхватывает его на руки, заставляя ноги сомкнуться за спиной, усаживает старшего на свои бедра. — Но… Думаю, теперь мне это не нужно. Ты ведь все равно останешься со мной, малыш Лулу.