Хань едва засасывает кожу на его шее, жадно кусает, не оставляя, однако, следов. Сехун бродит ладонями по молочным бедрам старшего, слыша над ухом тихий смешок вперемешку с полустоном. Ухмыляется, сжимая упругие половинки ягодиц и наблюдая за тем, как Лу выгибается. Его руки с необъяснимым трепетом проводят по груди Сехуна и спускаются ниже. Лухан садится на него сверху, ерзает на возбужденной плоти, откидывая голову назад и приоткрывая влажные пухлые губы, по которым шустро пробегается язычок. Сехун, как завороженный, смотрит на него затуманенным взглядом, полным неистового желания, которое беспощадно затягивает его в пучину похоти и страсти. Оно словно течет по венам, переливается под кожей раскаленной лавой, подчиняя себе каждую клеточку его напряженного тела. Это желание заставляет руки блуждать по такому же горячему телу Ханя, который, закусив до крови губу, с каким-то придушенным стоном опускается на рельефный член, принимая Сехуна полностью. Ему нравится то, с какой отчаянной любовью старший смотрит из-под полуприкрытых век на него, сдувая пышную челку с глаз и мило морщась от тянущей внизу боли. Хун приподнимается и, извиняясь, целует своего парня в носик, тотчас сливаясь с ним губами, с громким причмокиванием разрывая поцелуй и следя за тем, как тонкая ниточка слюны обрывается и стекает по подбородку Лухана. Се не дает ему одуматься, снова проникает языком в теплый рот, ощущая на губах приятную кислинку красного вина, и делает толчок, вызывающий у Лу сладкое мычание. Хань отрывается от него, толкает в грудь, заставляя лечь, и, кинув почти кокетливый взгляд, кладет ладони на широкие плечи, переносит на них вес. Поднимается и с тихим выдохом, дрожа, опускается снова. Слишком медленно, томительно, бесконечно сладко и в то же время до сжатых зубов и рычания мучительно. Сехун очень хочет кончить.
— Детка, — тяжело выдыхает Хун, делая попытку приподняться на локтях, но Лухан не удерживается и валится на него, — стой. Сейчас будет легче.
Он опирается о спинку кровати, придвигая Лу плотнее к себе и укладывая подрагивающие от напряжения руки старшего на свои плечи. Лухан обнимает его за шею, прикусывает мочку уха, чувствуя, как чужие руки помогают двигаться. Сехун набирает темп, отчего Хань задыхается, давясь собственными стонами и глотая стоны парня вперемешку с почти звериным рычанием. Пот, скатывающийся с челки, застилает глаза, ударяет в нос вместе с запахом смазки и их тел, сплетающихся в безумстве на одну ночь. Сехун срывается и впечатывает безвольное под его напором тело в кровать, закидывая ноги Лу Ханя на плечи и забывая обо всем на свете. На какое-то время они могут себе это позволить. Стонать друг другу в губы, шепча прерывистые признания, задыхаться и вскрикивать от неожиданно сильных толчков и укусов, сжимать в объятиях и целовать до головокружения. Се отдал бы все на свете, чтобы эта ночь не заканчивалась, ведь только так он может помочь Лухану забыть о проблемах и утонуть в нем. Когда они вдвоем и уверены, что на них никто не смотрит, все хорошо. Поэтому Хань может позволить себе громко простонать имя Сехуна в последний раз перед тем, как его с головой накроет выходящее из-под контроля наслаждение и Се уткнется носом в шею, тяжело дыша и заваливаясь на него под короткий, счастливый смех своего Лу.
***
Сехун выныривает из сна, будто поднимаясь с морской глубины, и жадно хватает ртом воздух. Весь взмокший, он ошалело бегает глазами по палате, натыкаясь взглядом на спящего в кресле Ханя. Нервный смешок почти перерастает в истерический хохот, но парень успевает вовремя заткнуть себе рот.
— Блять, — он сглатывает, откидываясь на спину и убирая мокрую челку со лба.
Это не приснилось. Сехун знает, что это, черт возьми, очередное воспоминание, которое, мать его, слишком красочное и реальное настолько, что судорожно прикрыть стояк не получится, а «подумать о бедрах Лухана» вытесняет способ «подумать о противном». Потому что бедра у Лухана такие, что десятка засосов на нежной коже Сехуну будет мало.
Он заносит воспоминание в мысленный список собственных извращений, который «так, на всякий случай» занимает отдельную полку в стеллаже, и считает. Это пятое. Пятый гребаный раз Сехун просыпается от стона Лухана в своей голове и сам готов застонать, потому что «как же я хочу его». Он вспомнил все, но точно не просил память подкидывать ему домашнее порно в качестве сказки на ночь. Не то чтобы он был против, но контролировать себя в присутствии хена сложнее с каждым днем. Он все еще притворяется дурачком, ничего не знающим о своем гомосексуализме и шальных фантазиях в собственной голове. От того, что он творил с Луханом становилось даже стыдно, но хотелось не меньше.
Он еще не до конца разобрался с проблемами, но… Какие вообще проблемы, если он уже третью ночь подумывает о том, чтобы разложить Ханя прямо на кровати в больничной палате?
— Сехун? — и вот действительно, Хань, сейчас ты не вовремя. — Почему ты не спишь?
«Почему ты такой соблазнительный?»
— Жарко стало, — нервно сглатывает.