Но вот неделю назад немцы поставили на возвышенности в глубине своей обороны пушку на прямую наводку. Пушка была так хорошо замаскирована, что мы никак не могли ее обнаружить. И теперь с ее помощью немцы уже целую неделю терроризируют всю полосу обороны дивизии на десять километров по фронту и на восемь в глубину. Что бы ни появилось в полосе нашей обороны, пушка с одного выстрела прямой наводкой уничтожает цель: внезапный выстрел – и молчок! Попробуй уследи за ней! Вся дивизия со всех наблюдательных пунктов выслеживает эту проклятую пушку и никак найти ее не может.
От их пушки на нашей стороне все видно вокруг как на ладони. Мы же смотрим в их сторону снизу, будто из подворотни, да еще поземка бьет в глаза, забивает окуляры оптических приборов – ничего не видно, кроме белого снега, и подняться над окопами в полный рост, чтобы как следует посмотреть, тоже нельзя: сразу же превратишься в мишень, и пулемет или та же пушка уничтожат тебя.
Целыми днями я стоял в траншее у стереотрубы и во все глаза смотрел на немецкий бугор, ожидая выстрела пушки. Обследовал в расположении противника каждую опушенную снегом кочку, но ничего подозрительного не находил. Колючая поземка била в глаза; как наждаком, обдирала щеки. Промерзший до костей, с распухшими глазами, мокрым красным лицом влезал на полчасика в блиндажик, чтобы хоть чуть-чуть согреться в нетопленой землянке, днем ведь не затопишь, – и тут же по телефону гневный голос командира дивизиона Гордиенко: «Так тебя и так! Разведали пушку?!» – и пошло-поехало. Горечь неоправданных потерь, наглость фашистов, оскорбленное самолюбие и какой-то злой охотничий азарт не давали покоя.
Вот и сегодня целый день простоял в траншее, замерз, шапка вся инеем покрылась, глаза и щеки поземка иссекла, но так и не нашел проклятую. Стало смеркаться, залез в блиндажик, развязал шапку, ребята выдолбленную в стене печурку разожгли, чайку согрели. Только принялся за кипяток, как опять Гордиенко вызывает, орет в трубку:
– Хиба тоби повылазыло! Какую-то задрипанную пушку найти не можешь! Тоже мне, бывший разведчик! Лучший командир батареи! Ты что, думаешь, так всю зиму и будет их «дура» нас под страхом держать?! Вчера трех связистов убила, сегодня две повозки разнесла! Смотри мне, ноги повыдергиваю, если не обнаружишь и не уничтожишь! – закончил очередной разнос Гордиенко.
Ночью в блиндажике, когда горит печурка, только и разговоров – о пушке: кого убила, где может прятаться, почему неуловима… Куда девались воспоминания о девушках, довоенных пирушках. Единственное, на чем сходились все, – это на том, что пушка кочует: перевозят ее по ночам, потому что выстрелы слышны что ни день с другого места.
– А сколько бы ты, Хлызов, дал, чтобы обнаружить пушку? – озабоченно, с украинским юмором спрашивает разведчика Штанский.
– Тысячу рублей не пожалел бы, – искренно, не подозревая подвоха, отвечает Хлызов, который, по его словам, никогда в руках не держал более тридцатки.
– Да я бы ничего не пожалел! – вторит ему Яшка Коренной.
– Двенадцать человек уже порешила, проклятая! – сокрушается связист Драчев.
– А связиста-то вчера убило, это же моего дружка из батальона, – грустит Штанский.
Только я хмуро молчу. За целую зиму обитания в блиндаже я еще ближе узнал каждого из своих солдат. Втайне я по-хорошему завидовал Драчеву: он хотя и мой ровесник, но уже женатый, сынишка у него растет, а меня убьет – даже потомства никакого не останется; и я постоянно оберегал этого своего связиста, насколько это возможно на передовой.
Только в очередной раз залез в блиндажик погреться, как одна за другой наверху разорвались две мины.
– Связь порвало, – встревоженно поднял на меня глаза Штанский.
– Сейчас исправим, – скороговоркой проговорил Драчев и тут же метнулся из блиндажика.
– Маскхалат надень! – кричу ему вслед.
Он отмахнулся:
– Да я быстро. – И уже был наверху.
В ту же минуту раздался глухой выстрел «той» пушки и донесся близкий разрыв снаряда. Я встревожился:
– Не по Драчеву ли? Посмотрите-ка, ребята.
Вскоре в блиндажик втащили умирающего Драчева. Пока перевязывали, он скончался. Трудно представить, что делалось в блиндажике. Его обитатели не находили себе места, смерть Драчева потрясла нас.
После очередного безрезультатного дежурства у стереотрубы вернулся под вечер в блиндаж, и тут снова меня вызвал к телефону Гордиенко, без вступления, строго приказал:
– Визьми карту! Квадрат 10–17 бачишь?
– Вижу.
– Шобы у мэнэ завтра утром был з радыстом в сим квадрати, разведал и уничтожил огнем батареи ту пушку! Понял?!
Я всмотрелся в карту, и по телу побежали мурашки: квадрат-то находится за немецким передним краем, чтобы в него пробраться, надо преодолеть минное поле, колючку, траншеи с немцами.
– По-о-онял… – медленно говорю, продолжая всматриваться в топографическую карту, – но туда же очень трудно попасть.
– А ты знаешь, шо легко? – зло и ехидно процедил Гордиенко.
– Что? – механически, думая больше о страшном приказе, глупо, по-детски наивно переспросил я.
– В бане поссять! – пояснил майор Гордиенко и бросил трубку.
