– Здесь красиво, а ведь зимой сложно найти что-то, радующее глаз, – озвучил его мысли Мэттью, меняя снова позу так, что одно его колено оказалось в опасной близости от далеко не автоматической коробки передач, на ручке которой покоилась рука Доминика.
– С тех пор, как родителей не стало, я здесь не был.
– Должно быть, они были замечательными людьми, – Беллами сел нормально и повернул голову к Доминику.
– Думаю, что ты прав. Они воспитывали меня достаточно хорошо, раз уж я не растерял к тридцати пяти все правила приличия.
Осмыслив то, что только что сказал, Доминик прочистил горло и остановил машину, завидев дальше по дороге знак, запрещающий парковаться в том месте, где он надумал. До дома, где он провёл почти двадцать лет своей жизни, было рукой подать, и Ховард выбрался из машины, а Мэттью последовал его примеру.
Если не брать в расчёт серость поздней осени, то здесь было красиво даже в это время года. Беллами заозирался по сторонам и распахнул рот, когда завидел с другой стороны церковь, вокруг которой собралась толпа желающих замолить свои грехи.
– Это же служба! – воскликнул он, а Доминик обошёл машину, останавливаясь рядом с ним, чтобы тоже иметь возможность наблюдать за тем, как люди выходят из высоких дверей церкви.
– Она уже закончилась. Обычно месса начинается в десять утра, и к полудню всё действо завершается, но в этот раз что-то заставило их затянуть с окончанием. Эта церковь построена в четырнадцатом веке, и сегодня я убедился, что она простоит ещё столько же лет, сколько существует. В шестнадцатом её частично перестроили, и теперь она выглядит так, как её оставили при последней реставрации.
– Это здорово, – воодушевлённо отозвался Беллами, поворачиваясь резко к Доминику лицом. – Мне нравится, когда люди чтят свои традиции.
– Думаю, ты удивишься, если услышишь, что за всё время, пока я жил здесь с семьёй, я ни разу не был внутри.
– Я нисколько не удивлён, сэр, – Мэттью улыбнулся, поправляя на голову шапку и заодно заправляя прядь волос за ухо. – Я и сам никогда не был на службе, потому что мама не настаивала, а мне было всё равно.
Именно этим и был вызван интерес Беллами к действу, разворачивающемуся в церковном дворике. Они были одинаково небрежны в этом вопросе, но никакой душевной потери Ховард не испытывал, радуясь лишний раз тому, что Мэттью не воспитывали строгими католическими правилами, запрещающими многие радости жизни почти что каждый месяц.
Когда весь народ разошёлся, Беллами потерял интерес к церкви и потащил Доминика дальше по улице, расспрашивая про каждый попадающийся дом. И только когда они добрались до того самого, где провёл детство Ховард, они остановились и замолчали, не сговариваясь. Мэттью и без слов понял, что это именно то, ради чего они сюда и приехали, и попросту рассматривал высокое строение, ничуть не изменившееся за пятнадцать лет. Должно быть, новый хозяин – если их было не несколько – достаточно бережно относился к своему новому жилищу и всячески оберегал его от извечной сырости.
– Где была ваша комната? – спросил, наконец, Мэттью, когда с неба начал моросить мелкий дождь, не особенно мешающий, но и не доставляющий какого-либо удовольствия.
– На втором этаже было три спальни, моя – в конце коридора, слева от лестницы.
В голове Доминика ярко вспыхивали один за другим образы, и он словно перенёсся на много лет в прошлое, вспоминая, как носился по извечно скрипящей лестнице, как поскальзывался на повороте из кухни, как прятался в чулане для бытовых нужд, опасаясь, что Эмма – его сестра – поймает его и надерёт задницу за съеденные сладости.
– Спальня родителей была посередине, так они разграничивали наши с Эммой «миры», которые мы постоянно делили, – он усмехнулся.
– Это ваша сестра?
– Да. Мы с ней давно не виделись, но думаю, что у неё всё хорошо. Она уехала в Америку лет десять назад, мотивируя это желанием пожить у моря и почувствовать себя человеком.
Беллами фыркнул не очень вежливо, но Доминик разделял его реакцию.
– Мне нравится Англия. Может быть, слишком много дождей, но это лучше, чем жить в какой-нибудь Африке или Сибири!
Его рассуждения иногда вызывали у Доминика вполне закономерную реакцию – хотелось расхохотаться его непосредственности, но напоминание самому себе, что Мэттью всё ещё ребёнок, всегда работало безотказно. Ховард сунул руки в карманы пальто и тут же ощутил, как чужие пальцы пробираются туда же, касаясь горячо, вопреки холоду, стоящему на улице.
– Я замёрз, – шепнул Мэттью, придвигаясь ближе.
Они стояли лицом друг к другу, руки Беллами нахально покоились в карманах пальто Доминика, который, кажется, даже перестал дышать в этот момент.
– Хочешь вернуться в машину?
– Нет, мне и так хорошо, – если бы не оживлённая улица, кто знает, что именно бы сделал Мэттью в следующий момент. Но он продолжал стоять, чуть двигая пальцами, и Ховард боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть его.
– Твоя мама не будет волноваться? – Доминик сделал попытку отвлечься, но выходило с провальным успехом.
– Нет, я оставил ей записку.
– Что же ты написал?
– Что пойду прогуляюсь и буду к ужину.
