Беллами не был слишком настойчив в своих порывах, потому что он и сам смущался больше обычного, когда дело доходило до момента, когда он чувствовал под собой возбуждение Доминика, позволяя ощутить то же самое в ответ. Но он обладал какой-то особенной властью над Ховардом, и каждый раз невольно вспоминалась маленькая и вредная Лолита, крутившая Гумбертом так, как того хотелось исключительно ей. Ассоциации с капризной нимфеткой Доминику не нравились, потому что его Мэттью был совсем другим – чутким и понимающим, ласковым и одиноким настолько, насколько и он сам. И при этом невинным от макушки до пяток.
– Это единственное, что я могу себе позволить, – как ни в чём не бывало произнёс Ховард, проскальзывая ладонью под свитер Беллами, оглаживая горячую и гладкую кожу.
– Думать или… гладить меня вот здесь? – Мэттью надавил пальцами на руку Доминика и прикрыл глаза, придвигаясь ещё ближе, отчего их дыхание резво смешалось воедино.
– И то, и другое. Думать для меня иногда – предел честности перед самим собой.
Фыркнув, Мэттью коснулся носом щеки Доминика и повёл ею ниже, снова заставляя задышать быстрее.
***
Первая неделя каникул подходила к концу, и Беллами стал чаще вытаскивать Доминика на прогулки, а после приглашал к себе домой, наперёд зная, что Пол всё равно не придёт. Последние дни тот отзванивался, чинно обещал, что придёт завтра, а потом всё повторялось, и не то чтобы кто-то особенно расстраивался по этому поводу. У Ховарда была возможность чаще бывать с Мэттью, когда тот говорил, что бывает излишне часто в его доме, и это может вызвать подозрения у наблюдательных соседей; Доминик кивал, слушая сбивчивые объяснения Беллами в трубке, начиная на ходу собираться. Каждый раз, проскальзывая в квартирку, где жила семья Беллами, он чувствовал себя если не преступником, то хотя бы мелким злоумышленником, которому позволили посидеть за праздничным столом, а он после унёс все серебряные ложки.
– Какое дурацкое сравнение, – рассмеялся Мэттью, обнимая Доминика, когда тот оказался у него на пороге. – Наши соседи – это исключительно престарелые дамы с кошками, которые выходят на прогулку только ради воскресной мессы, и то не всегда. Они даже в окна не выглядывают, чтобы посмотреть, кто пытается открыть дверь с утра пораньше, потому что замок так часто заедает…
Доминик кивнул, позволяя Беллами стащить с себя шарф, и приятное трение на шее исчезло вместе с тёплой тканью, уберегавшей его от сильного ветра на улице. Ловкие пальцы скользнули к верхней из пуговиц, на чёрном пальто и принялись вытаскивать одну за другой из петелек, а Ховард заворожённо следил за этим действом, боясь даже лишний раз моргнуть, оглядывая сосредоточенное лицо Мэттью, переводя взгляд на его руки, проворно лишающие его верхней одежды.
– Когда люди перестают быть осторожными, забывая продумывать каждый шаг наперёд, случаются неприятные вещи, – неопределённо произнёс Доминик, проходя вслед за Беллами в гостиную.
В комнате были плотно задёрнуты шторы, и, несмотря на то, что за окном был день, всё же оказалось сложно разобрать хоть что-то, кроме спины Мэттью, обтянутой светлым свитером, ярко выделяющимся в полумраке. Его хрупкая фигура притягивала к себе, и Доминик не отказал себе в удовольствии прижаться к нему, когда тот склонился над столом, что-то быстро разглядывая, сверяясь с каким-то листком; видел ли он что-то в темноте, было сложно сказать.
– Мы можем быть неосторожными здесь, наедине, как думаете? – прошептал тот, когда Ховард обвил его талию руками, касаясь ладонями живота.
– Именно поэтому я и позволяю себе подобное, когда остаюсь с тобой, – Доминик кивнул и чуть наклонился, чтобы коснуться подбородком плеча Мэттью, прижимаясь щекой к его шее.
Пытаясь изо всех сил вспомнить, с какими ощущениями он принимал от своей первой «любви» внимание в юности, Доминик потерпел маленькое поражение – в голове было девственно пусто, потому что единственным ярким впечатлением за всю жизнь для него оставалось знакомство с Джимом – светлым и чутким, понимающим и поддерживающим в любую трудную минуту, вне зависимости от того, как Ховард себя вёл в той или иной ситуации. И Мэттью не был жалкой заменой ему, потому что оставался особенным, не менее честным и очаровательно невинным в своих поступках, в которых было сложно узреть меркантильный подтекст.
– Что было бы, если бы я не позволил тебе поцеловать себя тогда? – спросил Доминик, замирая, чувствуя, какая под пальцами горячая кожа, и вслушиваясь в дыхание Мэттью.
– Вы бы позволили, – самодовольно ответил тот. – Я чувствовал, что вам понравится, поэтому сделал это. В противном случае, мне пришлось бы приложить очень много усилий, чтобы реже попадаться вам на глаза…
Последние слова Мэттью выдохнул как-то рвано и измученно, словно что-то и в самом деле приключилось плохое, и Доминик поспешил успокоить его едва ощутимым касанием губ к шее, чувствуя, как лицо щекочут сладко пахнущие волосы Беллами, скользящие по щеке и вызывающие желание улыбнуться.
