Доминик опустил ладонь на затылок Мэттью и пригладил его растрепавшиеся от их перемещений и волнений волосы, пропуская сквозь пальцы отросшие прядки, наслаждаясь их мягкостью и длиной. Этот жест был призван успокоить раззадоренного Беллами, и тот вздохнул порывисто, поднимая голову, глядя прямо в глаза смело и не отрываясь.
– Просто не спеши, – сказал Доминик, улыбаясь чутко и понимающе; ещё бы он не понимал, потому что возбуждение так сильно накатило на них обоих, что хотелось сделать что-нибудь не просто выходящее за рамки приличия, но и грязное, отчего Мэттью бы засмущался до необыкновения сильно, пряча лицо в руках.
– Я просто не знаю, чего хочу. Мне нравится касаться вас, и я чувствую, что вам хочется чего-то ещё, – пробормотал Беллами, отводя взгляд.
– Я хочу. Как я могу не хотеть, если мне так хорошо с тобой? Но мы договорились.
Это было тем вопросом, который им нужно было поднимать достаточно часто. Подростковая гиперсексуальность Беллами делала своё чёрное дело, и именно поэтому Ховард должен был следить не только за собой и своими тёмными желаниями, то и дело терзающими его по ночам на влажных от пота простынях, но и за Мэттью, который мог хотеть большего, но при этом у них не было возможности это сделать.
– Нам некуда торопиться, Мэттью, – он старался звучать успокаивающе и убедительно. – У нас полно времени, и с каждой минутой я чувствую, как былая тоска отпускает меня, и всё это благодаря тебе.
– Иногда мне снится он, – прошептал Беллами, замолкая, но и без каких-либо объяснений было ясно, о ком он говорит. – Я не хотел бы видеть такие сны.
Сердце Доминика сделало пару судорожных ударов и, кажется, остановилось на пару мгновений, пока он пытался побороть в себе ненависть к неизвестному безликому мистеру Андерсону, которому хотелось если не набить лицо, то хотя бы высказать всё, а заодно и пожаловаться куда надо. Но запоздалая мысль о том, что он сам ничем не лучше него, приходит почти мгновенно, отрезвляя и унижая собственное достоинство. Назад пути уже не было, и Ховард отвернулся, пристыженный потоком мыслей в голове.
– Я ничем не лучше него, – сказал он в конце концов, прикусывая нижнюю губу.
Мэттью помолчал с минуту, внимательно разглядывая его, и Доминик даже боковым зрением увидел, сколько нежности отразилось на его детском лице, не отягощённом сложным жизненным опытом, но имеющим проблемы, которые не должны были случаться с подростками в его возрасте. Пытаясь отвлечься от подобных мыслей, Ховард только крепче обнял Беллами, и тот вздохнул порывисто и как-то излишне тяжко.
– Я сам захотел этого, – произнёс он после очередной многозначительной паузы после тяжкого вздоха. – Это всё меняет.
– Это ничего не меняет, – Доминик успокоился и теперь не чувствовал себя так ужасно.
– Какая разница, сколько мне? – Беллами сощурился, сжимая пальцами плечи учителя.
В последние дни Доминик находился в постоянном напряжении, пребывая в нём едва ли не двадцать четыре часа в сутки, и успокоить расшалившиеся нервы и паранойю ничем не удавалось. Он читал смежную с этим щекотливым вопросом литературу, бродил по форумам, вычитывая одну диковинней другой историю, и погружался в пучины отчаяния с каждой строчкой ещё больше. Все, как один, твердили о том, насколько это аморально и неестественно – подобные отношения никогда не приводили к чему-то хорошему, и, в конце концов, зачастую приводили к весьма печальным последствиям, которые можно было бы и не озвучивать.
– Вы слишком много думаете, сэр, – прошептал Беллами, касаясь носом щеки Доминика. – И громко.
Ховард усмехнулся и оставил лёгкий поцелуй ему в щёку, пытаясь этим успокоить мечущееся сознание, хоть шансов обрести покой у него было призрачно мало.
– Должен же хоть кто-то думать о последствиях.
– Мы уже говорили об этом, не будьте занудой, – Беллами нахально прикусил Доминика за подбородок и слез с него, укладываясь рядом, и от этого стало легче дышать.
– Моё занудство должно уберечь нас от необдуманных действий, – пробормотал Ховард, не особенно надеясь, что его услышат.
– Особенно учитывая, что вы продумали всё наперёд уже пару десятков раз.
Дерзость Беллами имела свою прелесть, учитывая то, что он позволял себе подобное не слишком часто, и поэтому это звучало очаровательно и возбуждающе – длинный язык Мэттью умело обрекал мысли Доминика в слова, даже не подозревая о том, насколько он был прав. Он всего лишь предполагал, скрывая это за очаровательным кокетством, помешанным со смущением от собственной дерзости, но при этом был настолько близок к разгадке грязных помыслов Ховарда, что становилось неловко. Не то чтобы ему было стыдно за мысли, периодически вспыхивающие в голове, особенно вечером перед сном, или рано утром, когда он просыпался раньше будильника минут на десять… Но в его голове всё ещё крепко держалась маленькая, но стойкая плотина против дурных мыслей, которую должно было прорвать со дня на день, учитывая то, что Мэттью позволял себе вытворять.
