Вся эта многосторонняя деятельность позволяла Жоре шляться по всей трассе и заводить знакомства. И в этой суете никто не обращал внимания, что у Жоры появлялись какие-то люди, недолго беседовали с ним и уходили. Может быть, это заказывали ему ковер с медвежатами или покупали часы.
Свою договоренность о снабжении деньгами всех, кто придет к нему и правильно скажет пароль, Жора тоже рассматривал как одну из коммерческих сделок.
Ему вручали деньги — он их передавал. Ему совали записки, шифровки — он и их передавал, кому следовало. Вот и все.
Жору любили за неизменно веселое настроение. Он пел, танцевал, играл на гитаре. У него всегда были папиросы, всегда были деньги, и он не был скуп.
— Он все умеет, — говорили ребята на аэродроме. — Жора — человек!
И когда бы им ни вздумалось, у него всегда находился для жаждущих уст стаканчик «спиртяги». Как же его не любить?
Между тем самое его существование, этого Жоры, отравляло воздух. Проходимец, способный на любую пакость, он похабничал, сквернословил. Из подражания ему мальчишки на стройке тоже называли костюм — «лепехой», часы — «бочатами».
Этим мальчикам Жора представлялся образцом удали и молодечества. Кое-кто стал уже носить на руке кольцо только потому, что Жора носил на левом мизинце некрасивый серебряный перстень. Жора завивал волосы, щеголял в шелковых рубашках и хромовых сапожках, благоухал цветочным одеколоном и душил табак. Сначала в шутку, а потом и по привычке некоторые рабочие, прорабы, начальники цехов тоже стали вставлять в свою речь «экзотические» слова.
— Как у нас с шамовкой? — весело спрашивал какой-нибудь чертежник, входя в столовую, вместо того чтобы просто спросить, что сегодня в меню.
Может быть, ему казалось, что он с такими словечками ближе к народу?
— Кантуешься? — спрашивал прораб, встретив прихворнувшего рабочего.
За эти словечки очень попадало от Ильинского. Он вызывал к себе таких любителей «фольклора» и давал им хороший нагоняй.
А Черепанов чувствовал себя преотлично. У него всегда было превосходное настроение.
Придя в Лазоревский клуб на танцы, Жора гоготал где-нибудь в углу, рассказывая грязные анекдоты. Танцевал он с вывертом, ломаясь и жеманничая. А потом тащил, глядишь, взбалмошную девчонку куда-нибудь в укромный уголок, где заводил «любовные разговоры».
Все, что ни делал Жора, сводя знакомство с начальником ли станции, с заводскими ли рабочими, с завмагом или бесшабашной шоферней, — все это носило отпечаток сделок с совестью, нечистых комбинаций и так называемого «блата».
— Вам нужно бензину? Сделаем, — говорил Жора.
И неизвестно откуда взявшийся бидон бензина оказывался в квартире начальника станции. А это был честнейший, неподкупный человек.
«Бензин — мелочь, — оправдывал он свой поступок. — Ведь примус-то надо разжигать? Не я один так достаю».
Как прыщ на здоровом теле, жил и процветал Жора на замечательной, прославленной на всю страну новостройке. Конечно, до поры до времени.
Ровно в шесть вечера журналист, приехавший на строительство от газеты «Гудок», как значилось в удостоверении, прогуливался по железнодорожному полотну, по его выражению, — «набираясь пейзажа» для своего очерка.
Вот и заброшенный домик. Здесь предполагался когда-то разъезд. Но затем была передвинута станция Лазоревая, и разъезд — а вместе с ним и домик — не понадобился. Площадка заросла бурьяном, крапивой. А потом пошли и кустарники. Даже через доски крыльца проросла березка. Двери отсырели и отвыкли открываться, в помещении развелась сырость и паутина.
Словом, место было романтичное и как раз подходило для встречи воров. Казалось бы, проще было встретиться где-нибудь на просеке. Да, но это была тайга, к вечеру тучи комаров набрасывались на человека. Только в жилище можно было от них укрыться. А Жоре и Килограмму было о чем поговорить.
В тот момент, когда Килограмм приблизился к заброшенному домику, раздался осторожный свист. Килограмм ответил, и на железнодорожную насыпь спрыгнул с небольшого откоса Жора. Они молча пожали друг другу руки. А когда сбегали вниз с насыпи, направляясь к пустующему домику, в кармане Жоры что-то булькнуло.
«Ага, и коньячок здесь», — удовлетворенно отметил Килограмм и перепрыгнул через канаву, наполненную водой.
Для обоих было необычайно приятным именно так, крадучись, укрыться в безопасном месте и отвести душу: по-свойски, по-воровски побеседовать, вспомнить «старинку», перебрать в памяти друзей...
Впрочем, у Килограмма было и поручение от Филимонова, которое он обязан был выполнить: о том, чтобы содействовать устройству блатных на работу, какая полегче, здесь, на стройке магистрали, — это теперь возлагается на Черепанова и на «того», из клуба, его знали по кличке «Черный», хотя для других это был просто Иван Петрович, по утвердившемуся мнению, «ничего не признававший, кроме патефонных пластинок, эстрадных и прочих».