Позже являлись с совещания Березовский, Широкова, Кириченко, Николай Иванович Горицветов, строивший меньший, могдинский тоннель.
— Если пришел Кириченко, придется петь «Повий, витре, на Вкраину», — провозглашал Зимин.
У них вошло в привычку дружески поддевать друг друга. Но Кириченко добродушно соглашался петь «Повий, витре», и они в два голоса красиво выводили эту протяжную песню. И когда Кириченко старательно вытягивал: «Де покинув я дивчину», — Нина и Ирина переглядывались. Они знали, что у Кириченко действительно есть «дивчина» где-то на Полтавщине.
Колосов вскоре завладевал Ириной и беседовал с ней о литературе, о театре, страшно увлекаясь и горячась.
— Московский Художественный театр, — басил он, — стал музеем. Невозможно тысячу раз тосковать сестрам Чехова по Москве и сообщать, что горьковский повесившийся актер испортил песню, дурак. Сделано великолепно, но хочется и еще чего-то.
— А все-таки я сейчас бы вот пошла в МХАТ... на любую постановку...
— И я пошел бы. Побежал бы даже. МХАТ — наша гордость, наша слава. Разве я не люблю МХАТ? Это лучший театр в мире! Но театр должен искать, двигаться. Сам Станиславский был всегда врагом окостеневших традиций...
— Станиславский создал школу, вырастил целые поколения актеров, — ораторствовал Михаил Александрович, — и это замечательно. Но идемте дальше! — и Михаил Александрович делал ловкий поворот темы, связывая вопрос о поисках нового непосредственно со строительством. — Профессор читает курс в каком-нибудь учебном заведении. У него готовые лекции, он читает их из года в год. А если он перестанет следить за жизнью? за новинками? — все равно, кто он — мостовик или эксплуатационник, — он вскоре отстанет, сделается помехой в подготовке специалистов. Скажем, в тоннельном деле — да здесь что ни год, то новое...
Начинались горячие споры относительно техники вообще и Аргинского тоннеля в частности. Затем Нина Быстрова переводила разговор на литературу.
— Вы любите Маяковского? — спрашивала она Колосова.
— Сейчас нам нужнее всего очерк, — заявлял Зимин. — Романы будем писать потом.
— Когда потом? Когда потом?! — возмущалась Нина и даже вскакивала.
— Затронули больное место, — поясняла с улыбкой Ирина. — Она хочет, чтобы все было сегодня, не откладывая, и чтобы сгущенное молоко продавали в каждой сельской лавочке, а не в одном гастрономе.
Нина, сверкнув глазами на подругу, шептала ей:
— Мало ли о чем мы говорим вдвоем...
— Она права! — как всегда с жаром подхватывал Березовский. — Она пришла в жизнь, и она требовательна! Молодец, Нина! Замечательно! Она правильно рассуждает!
— Тогда приостановить постройку тоннелей? — с пафосом произносил Зимин и даже откладывал порывистым движением гитару. — Что ж, давайте тогда коров разводить. Построение коммунизма может обождать!
— Коров нужно разводить! Это никак не мешает постройке тоннелей! А уж тем более — построению коммунизма! — спокойно отвечала Клавдия Ивановна Широкова, и Зимин замолкал: он не любил ее внимательного взгляда.
— Мы, старики, сопоставляем все с прошлым, — в раздумье произносил Горицветов, — с временами гражданской войны, с карточной системой и воблой. А молодежь сопоставляет то, что есть, с тем, чего ей хочется. А хочется ей безгранично много. И-она в этом отношении права.
— Молодежь чувствует ярче, — подытоживал басом Колосов, подходя к столу.
Когда Байкалов вернулся из своей поездки в Москву, в Лазоревой уже установилась зима, ясная, спокойная, с небольшими снегопадами, с лиловыми полосами на горизонте, с черными елями, торчащими из снежного покрова, с голубыми струйками дыма из всех печных труб.
С Байкаловым прибыл подвижной человек, одетый в полушубок, перехваченный ремнем, в ушанку, в валенки. Человек этот с интересом разглядывал и тайгу, и станционные постройки, и поселок. Светлые зеленоватые глаза его были внимательны, морозец вызвал только чуть розовую окраску на его лице.
— Хорошо у вас здесь, товарищ Байкало-в! — сказал он, шагая рядом с начальником политотдела по свежепроложенной дороге и прислушиваясь к похрустыванию снега под ногами.
— На охоту сходим. Вот будет красота! — пообещал Байкалов.
Но охоту пришлось отложить на неопределенное время. У приезжего — Бориса Михайловича Мосальского, прибывшего для расследования аварии с самолетом, — сразу же появились неотложные дела. Его устроили в гостинице, освободили небольшую комнату в здании управления. Степановна, заслуженный деятель чистоты и порядка управленческих коридоров и кабинетов, торжественно вручила ему ключ:
— Располагайтесь, товарищ... как величать-то вас, не знаю. Борис Михайлович? Это, значит, как и нашего кассира, товарища Родионова... Может, и не по-московски кабинетик убран, но за чистоту и тепло ручаюсь.
Мосальский поблагодарил приветливую старушку, раскрыл портфель и стал рыться в бумагах.