— Пустить в ход что-нибудь посолиднее, полковник. Это ваша давнишняя мысль, полковник.
— Моя мысль? Гм... да...
— Вы правильно говорили, что развернуть холодную войну в Советском Союзе, не ограничиваясь странами демократии, — дело нелегкое.
— Я это говорил?
— Вы настаивали на включении в игру соответствующих сил...
— Пу вас, разумеется, есть такие силы?
— Да, сэр. В первую очередь сам Блэкберри-Стрэнди. И затем — Питер Штундель. Это не наш заветный фонд, который мы бережем на случай войны, но все-таки — фигура.
— Питер Штундель, которого мы берегли...
— Вы правы, которого мы берегли на черный день. А черный день настал.
— О’кэй, мистер Весенев, заготовьте соответствующее указание Блэкберри. Надо рисковать. Кстати, пора этого Блэкберри заставить служить нам, а не всем богам. Намекните ему, что данное поручение является своего рода экзаменом... экзаменом для него... испытанием! А этого Штунделя полезно чуточку пощекотать, он заигрывает с англичанами. Да, да, кандидатура хорошая.
— Я могу идти?
— Одну минуту. Учтите при этом, что удар должен быть сосредоточенный, как артиллерийский массированный налет, как хорошая бомбежка ковровым настилом, когда живого места не остается... Объектом лучше всего избрать опять-таки их разрекламированную на весь свет Карчальско-Тихоокеанскую магистраль. Сорвать эту затею! Оскандалить! Опозорить! Вот что мы должны сделать! Чтобы эта самая коммунистическая стройка стала всеобщим посмешищем, притчей во языцех! Поняли, мистер Весенев? И на этот раз мы действуем без помощников, без советников. Идея моя, исполнение ваше. Никаких Камеронов.
Полковник Патридж был почти величествен. А Весенев со скромным достоинством кивал головой. Изобразив, будто высказываемое шефом увлекает, поражает его тонкостью и проницательностью, Весенев снова возвращается к столу и начинает подробно разрабатывать эту операцию. Он уверяет, что эти мысли только что осенили его, что Патридж натолкнул его на такое решение задачи. Ца самом деле, у него уже лежит готовая, подробно разработанная инструкция для Блэкберри.
На этот раз Весенев не жалеет елея для умасливания своего патрона. Слишком болезненно воспринял последние неудачи его тучный полковник! А Весенев хотел жить, любить свою Эвелину, кокетничать своим разочарованием, смаковать некоторые удовольствия. Польстить патрону — это же давний, многими испытанный прием.
Итак, они разработали подробнейший план. Полковник был отходчив, и положение русского консультанта как будто бы снова упрочилось.
— Как там наш подававший надежды молодой гангстер? — уже добродушно спросил Патридж.
— Раскосов, по моим данным, работает хорошо.
— Он должен работать еще лучше. Дайте ему это понять. Пусть расширяет поле работы, глубже влезает в общество. Он должен уподобиться инфузории, палочке Коха. Лезть прямо через глотку в самое нутро и грызть легкие, все, что попадется. Штундель должен с ним повстречаться и внушить ему все это.
Весенев выразил на лице восхищение остроумным сравнением.
— Сигары в ящике, — сказал Патридж в ознаменование полного мира между ними.
И хотя Весенев терпеть не мог эти сигары и всегда отказывался от них, но на этот раз он почтительно выбрал сигару, закурил ее и старался не морщиться, хотя во рту было очень противно.
Двое сидели на скамейке. Шел мокрый снег. Мальчишки катались на коньках по замерзшему пруду. А эти двое мужчин, подняв воротники, скучно и монотонно говорили о московской зиме, о преимуществах ресторана «Гранд-отель» и о какой-то бронзовой статуэтке.
Розовощекая девушка, присевшая на краешке той же скамейки, чтобы перевести дух, так как она только что хорошо прокатилась на санках, поневоле выслушала эти длинные рассуждения.
«До чего скучны пожилые люди! — размышляла она с осуждением. — Прожить пятьдесят лет на свете — и поговорить им даже не о чем! Далась им эта статуэтка! И неужели в комиссионном магазине за какую-то статуэтку берут пятьсот рублей?».
Снег падал все гуще. Еще немного — и из этих унылых собеседников образуется сугроб! Девушка встрепенулась, встала и, взглянув на скучных соседей с сожалением, сбежала вниз по склону.
Вечерело. Дул февральский влажный ветер. Блестел лед Патриарших прудов. Москва была нарядна.
— Ушла наконец! — тихо сказал Стрэнди, поеживаясь и похлопывая себя по коленям. — Пальцы совсем замерзли, кровь перестает греть.
— А вы не носите зимой замшевых перчаток. Купите толстые шерстяные варежки, вот и будет тепло, — лениво посоветовал Штундель и полез в карман за папиросами. — Курить хотите? Нет? А я закурю.
У него тоже замерзли пальцы, и он довольно долго возился со спичками. Наконец закурил и, глубоко затянувшись, угрюмо спросил:
— Зачем же я вам, Альфред Джонович, понадобился? И так экстренно? Чем порадуете?
— Долгий разговор, Штундель, и я не буду скрывать — не особенно приятный.
— Для кого? Для меня?
— Для нас обоих. Для вас, пожалуй, более неприятный... хотя один черт, как говорит русская пословица, одним мы лыком связаны.