— Но какого же вы черта... простите, э...
— Зиновий Петрович.
— Простите за резкость, Зиновий Петрович, но если вы... не верите, как же вы можете... э... работать?
Глухов с отвращением понюхал бутерброд с засохшим и точно запотевшим сыром и бросил его в тарелку.
— А что прикажете делать? Пойти на Лубянку каяться? Знаете пословицу: Москва слезам не верит. Работаю как могу.
Разочарованность не помешала, однако, унылому Глухову четко и подробно проинструктировать Веревкина, где и как он должен найти в Ростове человека, через чье посредство сообщаться в случае крайней надобности с ним, Глуховым.
— Романтика! — проворчал Веревкин. — Свидание на ростовском кладбище? Чертовщина какая!
В заключение Глухов завел патефон и угостил Веревкина «Маршем энтузиастов»:
Веревкин натянуто улыбался.
— Ну что ж, — сказал он, останавливая пластинку, — и нам, дорогой Зиновий Петрович, нет преград. Вот сидим в центре Москвы и строим... гм... строим планы... хе-хе... на суше и на море... А там видно будет. Однако мне пора, не опоздать бы на поезд. Вместо того чтобы подбодрить меня, вы меня стращаете, хотите озадачить предстоящими трудностями. Бог не выдаст — свинья не съест. Счастливо оставаться, землячок! Не трудитесь провожать, как-нибудь доберусь. Передам привет от вас нашему милому Ростову!
Мотив «Марша энтузиастов» преследовал Веревкина всю дорогу.
Итак, уже дали знать о его приезде Эмилии Карловне Лаубертс — квартирохозяйке Бережнова. Конечно, престарелая особа могла за эти годы преспокойнейшим образом умереть или просто куда-нибудь уехать из Ростова. Андрей Андреевич был доволен, что этого не случилось. Первая удача!
Он искренне обрадовался, когда на гудок клаксона такси, остановившегося у маленького домика на Никольской, распахнулась калитка и высокая плоская старуха, всплеснув руками, крикнула зычным басом:
— Иннокентий Матвеевич! Ну просто глазам своим не верю!
Она схватила Веревкина длинными жилистыми руками и, источая запахи моченых яблок, уксусной эссенции и укропа, нежно клюнула его носом в висок. Потом оттолкнула и, держа на расстоянии вытянутых рук, внимательно оглядела круглыми судачьими глазами:
— А вы помолодели. И глаза не те, совсем не те. Что это с вами заграница сделала?
— У меня был микроинсульт... небольшое кровоизлияние в мозг, — поспешно сообщил Веревкин.
— Ну, тогда вы совсем молодцом. Но где же Шурочка?
Андрей Андреевич сморщился, как будто собираясь заплакать, но не заплакал.
— Горловая чахотка. Сгорела, как свеча. Что я ни делал, чтобы спасти ее!.. Мюнхенские светила оказались бессильны... Ну, а со мной после этого был удар...
— Бедный вы мой! Ах, какое ужасное несчастье!.. (Вы расплатились с такси? Можете ехать, голубчик!) Шурочка-то, Шурочка! Прямо вот вижу ее ангельское личико!
Тут Эмилия Карловна, как китайский фокусник, вытащила из рукава голубой с желтым клетчатый платок невероятной величины, по-видимому, рассчитанный на огромнейший нос, поднесла платок к глазам, потом громко высморкалась, потом снова поднесла к глазам. Веревкин стал часто-часто моргать, сделал усилие, и глаза его тоже, кажется, увлажнились.
«Однако, черт возьми, долго мы будем стоять у калитки?» — подумал Веревкин с досадой.
— Ну, не надо, не надо! — Старуха цепко схватила его за плечо и потрясла.
«Трясет, как грушу!» — подумал Веревкин и вместе с тем со стоном прошептал:
— Боже мой, боже мой!
— Крепитесь, Иннокентии Матвеевич. Ей там лучше.
И Эмилия Карловна показала на небо, причем Веревкин подумал:
«Однако, кажется, судя по солнцу, уже обеденное время. Интересно, покормит она меня наконец?».
Но вот Эмилией Карловной овладела жажда деятельности. Она подхватила оба чемодана и ринулась вперед.
— Правее, правее! — командовала она, как капитан, ведущий судно. — Здесь шиповник, не зацепитесь! Сюда! За мной! Третья ступенька совсем гнилая, ступайте сразу на четвертую, я так всегда делаю. Ага, зацепились головой? Я знаДа, что зацепитесь. Это я повесила здесь велосипед. Темно? Ничего, это вам не заграничные гранд-отели. Теперь направо. Небось, не забыли?
И уже в комнате, пахнущей пылью и чем-то кислым, она добавила:
— В ваших апартаментах никто больше не жил, так и пустовали, представьте, даже при немцах.
И заметив взгляд Веревкина, брошенный на многочисленные стеклянные банки и бутыли:
— Я сохраняла здесь маринады. Помните мои маринады?
— Я думаю!
Еще одна торжественная минута. Эмилия Карловна сдернула марлю, отчего пыль еще резче ударила в нос.
— Она вас ждала, Иннокентий Матвеевич!
То была увеличенная фотография женщины с пронзительным взглядом и несколько выпяченной вперед нижней губой, отчего создавалось впечатление, что женщина на что-то обиделась.
«Супруга», — подумал Веревкин и тут же стал умиляться вслуx:
— Надюша! А я так боялся, что портрет может пропасть!
— Все цело, все цело! Могло еще пятьдесят лет пролежать и никуда бы не делось.
Тут Веревкин нашел уместным упомянуть о младшей дочери. (К сожалению, он о ней очень мало знал!)