— Вам что-нибудь известно о... Софье? — спросил он сдержанно.
— Я сейчас приготовлю для вас кофе, — уклонилась от ответа Лаубертс. — За кофе сообщу кое-что... важное.
И уже в дверях простонала:
— Очень, очень плохо!
Оставшись один, Андрей Андреевич осмотрел квартиру. Ценных вещей не было, только рухлядь: облезлый комод, заношенное белье, щербатые чашки в посудном шкафу и пустые флаконы из-под духов на столике перед трюмо, засиженным мухами. В мастерской Бережнова, куда, по-видимому, вообще не входили уже с давних пор, стоял верстак, валялись и висели по стенам ломаные скрипки. Огромный пузатый контрабас привлек особенное внимание Веревкина. Он его подробно разглядывал, щупал...
— Это хорошо, — пробормотал он, — отличная мысль... Самое подходящее место!
Залезая во все углы, он набрался пыли и так стал чихать, что наконец услышала Эмилия Карловна.
— Ни к чему не притрагивайтесь! — завопила она. — Там пыль! Пыль!
«Кажется, назойливая дама. И поразительно громкий голос. Но каково?! Ни тени подозрения! А ведь он восемь лет жил у нее на квартире! Ах да, чуть не забыл!..».
Поспешно открыл чемодан. Сверху лежал завернутый в лоскут черного бархата портрет Шурочки, написанный за три сеанса одним голодающим мюнхенским художником. Портрет был в очень миленькой рамочке, под слоновую кость. И тут же предусмотрительно положены были гвоздики. Все было заранее продумано еще до отъезда. Вместо молотка сойдет слоник из уральского камня — единственное украшение этажерки. Где же мы поместим нашу реликвию? Только здесь, под фотографией особы с пронзительными глазами. Тук-тук-тук! Хе-хе, домашний пантеон!
— О-о! — растроганно протянула Эмилия Карловна, войдя в этот момент, чтобы пригласить пить кофе. — Ах, какая прелесть! Живая! Живая! Так и кажется, что улыбнется и спросит: «Как ваш ревматизм, дорогая Эми Карловна?» Она всегда говорила «Эми».
Веревкин слез, кряхтя, со стула, положил слоника, и они снова отлично разыграли вдвоем сцену скорби и отчаяния.
— О-о! Как я вас понимаю! — И Лаубертс снова, как китайский фокусник, извлекла из рукава гигантский носовой платок. — Но будьте мужчиной, мой бедный друг. О! — сказала Эмилия Карловна уже другим тоном и на секунду задумалась. — Кажется, я сейчас принесу траурную ленту, настоящий креп. Это еще от покойного мужа.
Креп был действительно отличный и сильно пахнул нафталином. Они прицепили его вокруг рамки, полюбовались вблизи, потом отошли и посмотрели, как получается издали. После этого Эмилия Карловна повела Веревкина пить кофе.
— Ваш любимый — желудевый.
«Черти бы взяли тебя с твоим желудевым! Терпеть его не могу! Другое дело — мокко...».
— Как это мило с вашей стороны, Эмилия Карловна, вы даже помните мои вкусы и привычки.
— Я завтра же пойду и запасу желудевого кофе специально для вас. Пока есть в магазине.
— Как портит нас проклятая заграница! Там пьют натуральный мокко, и я...
— Догадываюсь, что вы хотите сказать: и вы испортили себе сердце! Ну, теперь я беру на себя обязанность следить за вашим здоровьем.
— Собственно, я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что пристрастился к черному кофе. Он мне стал даже нравиться...
— Какой ужас!
Тут Веревкин понял, что вдову Лаубертс все равно не переубедишь, и переменил тему разговора:
— Да, что вы хотели сказать о Софье?
— Право, не знаю, как начать, Иннокентий Матвеевич. Столько несчастий сразу!
— Умерла?! — воскликнул Веревкин, едва скрывая ликование.
Но Эмилия Карловна замахала руками:
— Что вы! Что вы! Софочка, слава царю небесному, жива и здорова.
Тут она хотела было опять извлечь клетчатый платок, но ограничилась только тем, что шмыгнула носом.
— Она арестована, мой бедный Иннокентий Матвеевич... Арестована и отправлена в какую-то трудовую колонию.
— Но за что же? — взволнованно спросил Веревкин, мысленно поздравляя себя с удачей. С девчонкой он предпочитал бы никогда не встречаться, и если ее упрятали лет на десять, — это как раз то, что нужно!
— За что? — вдова Лаубертс потупилась. — Вы помните того немецкого офицера? Карл Шведике. Софочка была совсем-совсем неопытная... И другие немецкие офицеры... Вы тогда ударили Софочку скрипкой, и Софа ужасно плакала...
Забыв, что она изображала сочувствие, Эмилия Карловна продолжала почти со злобой:
— Она и с вами-то не поехала только потому, что у нее был уже этот самый кривляка Суходольский... Ну, а потом и вовсе... Устроилась в ресторане... Тут и пошло... Деньги, шампанское, водка...
Спохватилась и снова перешла на елейный тон:
— Господи! Ведь такая хорошенькая! Совсем куколка...
— Куколка-то куколка...
— Ну вот, вы и сами догадались. В романах это называется камелия... а откровенно сказать — настоящая проститутка...
Эмилия Карловна вздохнула, но Веревкин понял, что младшую дочь Бережнова она терпеть не может. Это тоже хорошо. Меньше разговоров.
— Ужасно, ужасно! — простонал он.
«Может быть, проклясть? Нет, подожду. Это всегда успеется. К тому же, тогда надо рвать на себе волосы, отказаться от кофе... а я голоден и устал».
Он ограничился только тем, что мрачно сказал: — У меня нет дочери.