Тут он вплотную занялся завтраком, налегая на домашние булочки и знаменитые маринады. Эмилия Карловна, давая улечься отцовскому горю, пошла наводить порядок в его комнатах. И затем уложила его спать.
Проснулся от стука в дверь.
— К вам гость, Иннокентий Матвеевич, — многозначительно сообщила вдова Лаубертс и, прежде чем Веревкин успел спросить, кто именно, исчезла за дверью.
Протирая глаза и одергивая помятую пижаму, Веревкин быстро припоминал всех знакомых Бережнова по Ростову. Директор музыкального училища Скворцов... Скрипач из оркестра Авербах... Юрисконсульт «Рыбтреста» Кондратий Кириллович Утрехин... Старик Ломакин — пенсионер и преферансист... Кажется, все. Нелюдимость Бережнова была на руку.
Опять стук в дверь.
— Прошу, прошу, — голосом Иннокентия Матвеевича сказал Веревкин.
Вошел молодой широкоплечий губастый капитан. Шагнул к Андрею Андреевичу:
— Иннокентий Матвеевич!
Обеими руками схватил руку Веревкина и стал трясти ее, словно пробуя оторвать.
«Танкист, кажется... Но кто же он такой?».
Капитан в списках близких знакомых Бережнова не значился.
— Иннокентий Матвеевич! Как же я рад!
Офицер смеялся, крутил головой и разглядывал Веревкина, как какую-то невидаль. И чего это они все его разглядывают? Ну, приехал и приехал. Что тут смотреть?
— И я рад. Чертовски рад. Чувство такое, словно бы второй раз на свет родился.
«Кто же все-таки этот офицер? Какое отношение он имел к Бережнову? Откуда ему стало известно, что я приехал?».
— А все же вы очень изменились!
«Опять начинается снова-здорово! Просто пытка какая-то!».
Провел пальцем по своим жиденьким монгольским усам и глухо, по-бережновски пробормотал:
— Что же вы хотите, дражайший. И лета немалые, и испытания такие, что не дай бог...
— В том-то и штука, что вы помолодели! Подтянутый такой! Оно и понятно: встряска, свежие впечатления... Встреться где-нибудь на улице — я бы, пожалуй, не сразу узнал!
— У меня было кровоизлияние. Микроинсульт. Потерял память и внешне стал на себя не похож.
— А где же... Шура?
В голосе офицера прозвучала нежность. Вот, значит, в чем дело! Какой-то знакомый Александры Иннокентьевны! Почему же старый идиот ничего о нем не сказал?
Веревкин засуетился:
— Сейчас все расскажу. Одну минуточку... Присаживайтесь, дражайший... Я только распоряжусь...
Эмилия Карловна грохотала посудой.
— Как бы нам чайку сообразить? Конфеты и печенье я в Москве купил... Но вот ведь проклятый инсульт! Вижу — знакомый, а кто — хоть убей, не помню!
Эмилия Карловна даже глаза вытаращила:
— Бог с вами, Иннокентий Матвеевич! Это же Мишенька — Шурочкин вздыхатель! Собирались после войны бракосочетаться, а вон что вышло...
Веревкин хлопнул себя по лбу:
— Ну, конечно, Мишенька! А я смотрю, смотрю... Кто же еще! Михаил... Михаил...
— Михаил Герасимович Черниченко. Войну-то он совсем молоденьким начал, а теперь чины и ордена...
— Мишу не помнить! Но этот мундир... И голос какой-то внушительный... Ах ты, паршивец! Но откуда же од узнал о моем приезде?
— Пока вы отдыхали, я всех обегала. Надо же радостную весть сообщить. Михаилу Герасимовичу первому, он близко живет. О Шурочке, конечно, ни слова. Зачем же сразу человека убивать.
Черниченко он застал перед портретом Шуры, увенчанным траурной лентой.
— Она умерла? Это правда? — очень просто спросил молодой офицер и так посмотрел на Веревкина, что у того на мгновение защемило сердце.
— Сгорела у меня на глазах, Мишенька... В несколько недель...
Андрей Андреевич смахнул одинокую слезу. Он заметил при этом, что легко вызывает слезы по первому желанию. Что значит практика!
— Одну минуточку! — полез в чемодан и вытащил фотографию: Шурочка в гробу.
— Ну вот как будто уснула! Шура, Шура...
— Если хотите, — голос Веревкина дрогнул, — возьмите, Миша, эту фотографию себе. Шура все время вспоминала вас перед смертью.
— Вспоминала! — с болью в голосе воскликнул Черниченко. — Но зачем же тогда она уехала с вами?
— Не судите ее строго. Сами знаете: фашисты. Она не могла бросить отца.
Пить чай Миша не стал. Держал в руке фотографию, курил и требовал, чтобы ему рассказывали о Шурочке все-все. Причем задавал во время скорбного повествования неожиданные и потому опасные вопросы.
«Любящий человек дотошнее всякого сыщика!» — подумал с досадой Веревкин.
— Она веселая была? Ага, сама ходила на рынок. Как вы сказали? В каком платье была? Да, да, помню, у нее было такое — синенькое в клеточку...
Черниченко ушел только вечером. Андрей Андреевич перевел дух. Уф! Замучил проклятый капитан! И Веревкин чуть было не заказал Эмилии Карловне ванну, но вспомнил: Бережнов говорил, что ванны в доме нет.
В эту ночь ему плохо спалось. Кровать казалась неудобной. Он подумал еще:
«Неудобна, как жизнь, которая мне предстоит».
Было очень душно, в открытую форточку не поступало свежести. Веревкин сбросил одеяло и покрылся одной простыней, но и простыня казалась тяжелой и жаркой. Во дворе невнятно, сквозь сон, тявкнула собачонка. За стеной Эмилия Карловна бормотала молитвы.