— Это вы правильно рассуждаете. — И Филимонов решительно придвинул пачку денег к себе. — Что вам, что нам — амба.
— Раз я иду на такое дело, — продолжал между тем Веревкин, наблюдая за передвижением пачки и становясь увереннее, — значит, что-то знаю, значит, пахнет жареным. Будете довольны.
— Ладно. Понял. Извините, конечно, что имел опасения. Нельзя так-то, с бухты-барахты. Сами же говорите: береженого бог бережет. А теперь понял, уразумел, даю согласие.
И обсосав арбузную корку и вытерев губы, закончил:
— Значит, деньги мои? А за что взялся — выполню. Из-под земли достану. Когда именно, не скажу. Надо еще помозговать. Адресочек ваш? В Ростове? Вот оно что! Никольскую улицу знаю. Одним словом, можете на меня положиться. Старайтесь только деньков через десять почаще дома сидеть, или чтобы домашние знали, где вы обретаетесь. Хотя кого учу? Вот уж правда, что старость — не радость. Совсем сообразительности не стало.
Веревкин ждал. Из дому не выходил, особенно вечерами. Пил кофе (теперь уже не желудевое, хотя Эмилия Карловна ужасно беспокоилась за его сердце) и возился со скрипками. Прошло три недели, и Веревкин начал сомневаться: надул одноглазый циклоп, забрал денежки и улизнул.
Поздним вечером в воскресенье раздался стук в дверь. Вошел Филимонов. Но не тот Филимонов, который продавал счастье в Новочеркасске на базаре. Этот был моложе, живей и одет как человек: в паль то, в светлой шляпе, даже кожаные перчатки в руке.
— Пошли, Иннокентий Матвеевич, — сказал он, не здороваясь, видимо, очень спеша (а может быть, не давая времени предупредить милицию). — Нас ждут.
Веревкин быстро оделся, и они вышли. Осенняя ночь, ветреная и тревожная, заставила Веревкина сразу же поднять воротник. Вот-вот и дождь брызнет. Низкие тучи мчатся по небу, то и дело заглатывают луну. Пробьется лунный свет, на минуту — и опять все помрачнеет, тьма сдвинется, и только и слышно, как где-то хлопает ставня или гремит железо на крыше. Оголенные деревья раскачивают верхушками и бьют ветками в окна нахохленных черных домов.
Долго колесили они по кривым переулкам пригородной Нахичевани. Где-то близко вздыхала и хлюпала река. Веревкин все оглядывался. Ему казалось, что кто-то крадется, что за ними следят. Улицы были пустынны. Тянулись заборы. Потом они пересекли площадь.
— Пришли, — хрипло сказал Филимонов, останавливаясь перед домом с плотно закрытыми ставнями, и постучал в третье окно.
Лязгнул засов. Их впустили. Кажется, женщина. Вошли в дверь. По запаху соленых огурцов и кислого теста Веревкин догадался, что это кухня.
— Сюда, сюда...
А куда сюда? Кругом непроглядная темень. На ощупь нашел дверь. Темный коридор. Споткнулся обо что-то железное. Наверное, истопной лист перед печью. Филимонов толкнул ногой дверь, и они увидели стол, заставленный бутылками, и четырех мужчин, играющих в карты при свете тусклой керосиновой лампы.
— Вот вам и дядя Кеша! — крикнул Филимонов еще с порога.
Четверо встали из-за стола и ждали. Затем поочередно пожали Веревкину руки.
— Старик.
— Борода.
— Проповедник.
— Валька-краб.
Приятно улыбаясь и стараясь держаться запросто, Веревкин отвечал им на рукопожатия:
— Очень, очень рад.
Снял шляпу и пальто и оглянулся, куда бы их повесить. Человек с черной бородой, оттеняющей бледное лицо, крикнул:
— Манька!
Тотчас же вошла молодая красивая бабенка с пышной грудью и лукавыми глазами.
— Возьми у бати пальтецо да принеси закуски.
Женщина метнула на Веревкина любопытный взгляд, подхватила пальто и шляпу и выскользнула за дверь. Все четверо молча и откровенно разглядывали Веревкина. Он тоже смотрел на них, оценивая и изучая:
«Вот они, советские нарушители закона!».
Все четверо сравнительно молоды. Старшему — «Бороде» — тридцать с чем-нибудь. Лицо благообразное, гладкое. Глаза масленые. Борода иссиня-черная, пышная, курчавая. Такие обычно действуют топором. Заберутся в квартиру, порубят хозяина, хозяйку и детей — всех до единого. Подвернется пятнадцатилетняя нянька — и няньку. Унесут деньгами рублей двести да что-нибудь из вещей. А потом каются и идут в баптисты.
«Старик» — приземистый, широкий в груди, а лицо плоское, как будто наступили на него. Глаза угрюмые. У такого и документы проверять не надо. Видно птицу по полету. Вряд ли и сам помнит свое имя, «Проповедник» — человек с желтым тупым лицом, поросшим рыжеватой шерстью — поразил Веревкина своими руками, длинными, жилистыми, цепкими.
«Валька-краб» был всех моложе. Порочное нечистое лицо. Бесстыжий взгляд. Синяки под глазами. И пухлые чувственные губы.
Действительно, отборная компания! Филимонов еще по дороге сюда успел шепнуть, что будут люди солидные, не шантрапа какая-нибудь. Может быть, врал?
Должен был присутствовать пятый — Иван Беспощадный, но незадолго перед тем он засыпался и сидел в предвариловке в Костроме.
Старый сыщик ли в нем заговорил, но на секунду у Веревкина родилось сомнение: