Собравшиеся возле машины знакомые женщины укоризненно посматривали на меня и мои чемоданы 3, очевидно, думая: «Говорила, что едет на фронт, а чемоданы тянет с собой…» Мне хотелось оправдаться, сказать им, что я забираю вещи по приказу командира, что я не удираю, а останусь бороться. Но я молчала. Объяснить им все не имела права.
Ночью я вернулась в катакомбы.
Однажды Иван Никитович и Павел Харитонович привезли с поверхности полные дрожки красных помидор для засола.
Сгрузив помидоры, Павел Харитонович подал мне круглую большую плетенку, полную крупного черного винограда.
— Это с моего виноградника, — похвастался он. — В этом году хороший уродился.
Мои пальцы бережно дотрагивались до каждой гронки, до каждого листика, мне казалось, что они еще сохранили солнечное тепло и запах полей.
Засолив помидоры, я вернулась в дежурную. Товарищи делились впечатлениями и думами о фронте, о героической обороне Одессы, о больших потерях гитлеровцев на всех фронтах; Бадаев отметил, что только под Одессой враг положил уже несколько дивизий, что повсюду в тылу у врага начинают действовать партизаны, что разгром фашизма неизбежен.
Поднявшийся с места Яков Федорович торопил Бадаева:
— Поехали, Владимир Александрович. Мне ведь сегодня опять всю ночь возить.
Васин и шофер Иван Андреевич Гринченко беспрерывно ездили в город и обратно. Прошлой ночью они привезли два станковых пулемета, несколько ручных пулеметов, винтовки, тол, гранаты РГД и Ф—1, медикаменты, хирургический инструментарий, тужурки на меху, валенки. галоши, шапки-ушанки. Доставить все это в Нерубайское было трудно, все дороги простреливались и бомбились врагом. Забросить привезенное в катакомбы тоже нелегко. Нельзя, чтобы видели посторонние. Враг засылал в город и окрестные села шпионов; особенно в Нерубайское и Усатово.
По договоренности с нашим командованием начали прочес катакомб. Для этого были выделены красноармейцы и будущие партизаны.
И действительно, в некоторых отсеках шахт задержали нескольких темных личностей. Нам приказали быть бдительнее. В лагере на главной штольне мы установили дежурства.
Через пару дней лагерь оживился многоголосым говором и смехом. Из города вместе с Бадаевым в катакомбы прибыла большая группа товарищей. Большинство из них — члены и кандидаты партии, комсомольцы, по специальности — снайперы, радисты, подрывники. С ними пришли наш будущий парторг Константин Николаевич Зелинский и председатель Нерубайского сельсовета Иван Францевич Медерер.
По рассказу Якова Федоровича Васина, это были обстрелянные, крепкие люди.
— Вон видишь, тот, худощавый, черненький, сидит он рядом с Иваном Никитовичем, это снайпер Петренко Иван Николаевич, за ним числится по фронту более ста уничтоженных гитлеровцев. А тот, круглолицый здоровяк, с забинтованной рукой — Константин Николаевич Зелинский. Командование решило эвакуировать его в тыл, а он захотел партизанить. До войны работал председателем колхоза в селе Большая Фоминая балка.
Зелинский Константин Николаевич - парторг партизанского отряда.
Молодежь разбрелась по катакомбам. Из-за каждого поворота неслись всплески их веселого смеха. Желтые блики фонарей в темноте казались блуждающими огоньками.
Комсомолец Харитон Лейбенцун, увидев на обводной дороге колодец, шумно восторгался:
— Ох, братцы, милые! Воды-то, воды сколько! Это тебе не передовая, тут и мыться можно. А если попробовать? Ух, хорошая! — Харитон вытер губы. — Ребята, двинули в дежурку или как она там называется, заведем патефон.
Вихрем ворвались музыка и песни в угрюмые шахты. Послышались громкие возгласы: А теперь — танцевать!
— Тамара! Пляши лезгинку! Да где же Шестакова? Куда спряталась?
— Вот она, вот! — закричал кто-то.
Круг раздался и на средину его вытолкнули черноволосую стройную молодую женщину. Она была очень красива. Крутобедрая, тонкая в талии, нос словно выточенный, черные большие глаза с миндалевидным разрезом, вишневые, чуть припухлые губы. Она приковала к себе взоры всех.
Стоявший рядом со мной Даня Шенберг шепотом рассказал, что Тамара Шестакова — медицинская сестра, теплоходом возила раненых из Одессы в Батуми во время обороны. «Фашисты бомбят, бывало, теплоход, а ей будто дождик идет. Вокруг свистит, воет, а Тамара смеется, ободряет раненых».
Тамара кружилась в танце. Все трепетало в ней радостью жизни, счастьем юности. Ей стало жарко, она сбросила пальто. Бордовое платье, белый кружевной шарф, небрежно развевавшийся на плечах, придавали ей сходство с расцветшей веткой вишни, жадно впитывающей в себя тепло ласкового весеннего солнца.
Окончив танец, Тамара хотела юркнуть в толпу, но ее перехватили.
— «Яблочко», Тамара! Русскую плясовую! — требовали пожилые.
Я неодобрительно поглядывала на ребят. Мне казалось, что во время войны должны замереть смех и веселье, что нужно думать только о борьбе с гитлеровцами.
Заметив мое недовольство, Иван Иванович тихо шепнул мне:
— Они поступают правильно. Сейчас веселятся, а завтра пошлют их на задание, и некоторых из них мы можем не увидеть больше.
