Со стороны станции Дачная, где вчера еще был фронт, слышалась перестрелка. Впоследствии наша разведка установила, что до 12 часов дня на Нерубайском направлении атаки врага отражали несколько человек, оставшиеся стоять на смерть, среди них два моряка, пулеметы которых умолкли вместе с их сердцами. Фашисты, пойдя в атаку, наткнулись на пустые окопы. Это вызвало страх у захватчиков. Они откатились обратно. Хорошо зная изобретательность защитников Одессы, проявленную в борьбе с ними, солдаты приняли опустевшие окопы за новую ловушку.
Ни приказы, ни угрозы не могли заставить солдат перешагнуть опустевшие советские окопы. Гитлеровское командование прибегло к испытанному средству — напоило их.
В Нерубайском оккупанты появились около двух часов дня. Впереди ехал на белом коне офицер. За ним шла колонна автоматчиков; они были пьяны, горланили и беспорядочно стреляли.
Село затаилось. Не встретили оккупантов хлебом-солью! Но зато из каждого выхода катакомб за ними следили зоркие глаза партизан, ожидавших сигнала.
Сигнал дан!
Чья-то меткая пуля свалила офицера. Враги заметались в панике. Новый залп скосил еще несколько шеренг гитлеровцев.
Это «хлеб-соль» непокоренных!
Немцы не выдержали и поспешно ушли из села.
Чтобы не расконспирировать себя, Бадаев при казал прекратить огонь.
Через несколько часов со стороны Гниляково фашисты начали обстрел высотки в направлении села Усатово, по-видимому, считая, что оттуда по ним вели огонь защитники Одессы. Тактика Бадаева оказалась безошибочной. Обстрелянные враги не поняли, что по ним били партизаны из катакомб.
Утром семнадцатого октября мы услышали винтовочную и пулеметную стрельбу со стороны кладбища. По селу неслись крики и вопли о помощи.
Бадаев, прислушиваясь к доносившимся звукам, тихо произнес:
— Вот оно — началось!..
Ночью меня вызвал Бадаев.
— На рассвете пойдешь в Нерубайское, — обратился он ко мне. — Нужно узнать обстановку на поверхности и связаться с нашим разведчиком в этом селе. Оденься попроще и приди уточнить задание. Да, — немного помедлил он, — принеси свои документы.
Заметив мое удивление, пояснил:
— Так нужно! Они будут храниться в сейфе.
И тут я впервые подумала о том, что могу и не вернуться…
В штабе я увидела 13-летнего мальчика Колю Медерера, сына одного из наших бойцов. Он постукивал ногами по железному сундуку. Бадаев сидел в задумчивой позе, полусклонив голову на ладонь левой руки. Услышав шаги, он испытующе взглянул мне в глаза, потом повернулся к Коле:
— Перестань.
Коля притих и уставился на меня.
— Он поведет тебя в Нерубайское, — пояснил Владимир Александрович, указав на Колю, — по дороге будет идти и футболить камешки, остановится возле нужной хаты. Вот пароль, — сказал он, протягивая мне бумажку, — ты должна выучить его наизусть. Коля, ты хорошо понял, о чем я говорил тебе?
— Понял.
— Смотри, Николай, ты боец. Задание должен выполнять, как взрослый.
— Понимаю! Не маленький!
— Конечно, ты большой… — печально усмехнулся Бадаев и, немного помолчав, распорядился — Пойди позови Ивана Ивановича и Ивана Никитовича, они поведут вас к выходу из катакомб.
Подхватив бензиновую свечу, Коля стрелой умчался выполнять приказание командира.
Проводив мальчика задумчивым взглядом, Бадаев тихо заговорил:
— У меня ведь тоже трое ребятишек… Старшенький — Сашка (ему восьмой год) все, бывало, приставал ко мне: «Папка, все на войне, почему ты дома?» Но как ему объяснишь?..
Разговор был прерван приходом моих спутников.
Бадаев предупредил Ивана Ивановича:
— Ты, Ваня, поднимись наверх, разведай. Но будь осторожен. До свидания, Галина,— повернулся он ко мне, — желаю удачи, — и крепко пожал руку.
Мы вышли на центральную штольню, которая вела в сторону Усатово. Иван Никитович шел впереди, освещая путь фонарем.
У второго поста нас окликнули:
— Кто?
— Свои, — ответил Иван Иванович.
— Пароль.
— Ленинград. Отзыв?
— Одесса. Проходите, — услышали мы из темноты голос Зелинского.
— Своих не пропускаете, — пошутил Иван Иванович.
— Свои-то, свои, а дисциплина…
Коля немного отстал от нас, заглядывая в боковые ответвления катакомб. Иван Никитович прикрикнул на него:
— А ну, вояка, иди-ка впереди, а то еще…
Я мысленно рассмеялась, вспомнив, как попал к нам мальчик.
В ночь на шестнадцатое октября в подземном штабе-забое шло совещание командиров. Речь Бадаева была прервана внезапным вторжением Ивана Никитовича. Он тащил за собой светлоглазого загорелого мальчишку лет двенадцати-тринадцати, в рубахе голубоватого цвета и серых штанах. Все недоуменно уставились на них. Иван Никитович кипятился.
— Ось полюбуйтесь… — развел он натруженными руками с узловатыми пальцами, — Я направился к выходу посмотреть, как там на поверхности, не проник ли кто чужой в катакомбы. Иду по штольне. Вдруг — шорох… Я осмотрелся. Никого. Подумал, что это мыши. Подошел к баррикаде, спустился в траншею, а воно як закрычыть: «Дяденька, возьмите и меня. Я не хочу оставаться с фашистами!» Что было делать? Пришлось забрать. Тьфу! — отплюнулся старик. — Вот напасть на мою голову. Бачите, якый вояка…
